Юрий Полисский

 

 

Теория вероятностей

 

«Один шанс на миллион выпадает десять раз из десяти!»

(Девиз оптимистов)

 

Ох, и надоел мне этот Билл, зануда Билл, восходящая звезда Международного Координационного Центра. Юный доктор наук до одури влюбленный в теорию вероятностей, он изводит меня своими нескончаемыми бесплатными лекциями о всеобщей случайности.

– Я сторонник объективной, теории вероятностей, – начинает он наш новый день, – причем самого ее старого – «классического» – подхода, наиболее полно представленного в  трудах П. Лапласа.

После такого вступления следует подробное изложение каждого из трех подходов в объективной теории вероятностей и не подлежащих сомнению выводов самого Билла:

– Подход «относительной частоты» связан с «законом больших чисел» Я. Бернулли. Но я считаю, что идея относительной частоты при повторении бесконечного числа испытаний является просто идеализацией, а «склонность», предложенная Ч. Пирсом, предполагается объективно существующей, пусть даже только в метафизической области.

Понятно, что вынужденный слушать всю эту «галиматью» ежедневно, я возненавидел не только Билла и его теорию вероятностей, но заодно П. Лапласа, Я. Бернулли, Ч. Пирса и вообще всех математиков вместе взятых. И поэтому только из духа противоречия заметил, что я сторонник субъективной теории вероятностей, хотя не имел о ней никакого представления. Уже много позже, движимый чистым любопытством, я к удивлению своему узнал  о существовании на самом деле  субъективной теории вероятностей и, главное, что, уж, совсем по моему характеру, субъективная теория вероятностей – «это оценка индивидом (наблюдателем, действующим лицом) возможности наступления определенного события».

И надо же было мне дать согласие иметь такого напарника. Я считаюсь космонавтом с удивительно коммуникабельным характером, чем-то вроде идеала по парным полетам. И руководство Центра беззастенчиво пользуется этим. Я действительно коммуникабелен, просто самому противно до чего я коммуникабелен. Но сегодня Билл довел меня до ручки.

А дело было так. Четыре часа назад стартовали мы с маленькой планеты, о которой Центр понятия не имеет и на которую мы сами случайно набрели, решив «сходить в самоволку» на сэкономленном топливе. Планета, как планета, даже чем-то на Землю похожа, и атмосфера вроде нашей. Так что разгуливали мы по ней без скафандров, в своей фирменной спецодежде. Многочисленное местное население, внешне совершенно не похожее на жителей Земли, почти не обращало на нас внимания, как будто появление представителей иных планет здесь рядовое событие. А, может, это и в самом деле так, не знаю. Ведь по инструкции вступать без согласия Центра в контакты с представителями других цивилизаций запрещено. А запросить разрешение Центра мы по причине «самоволки», разумеется, не могли.

Поразительно, до чего прочно засели в нас эти инструкции. И все–таки, уже перед самым отлетом, я начисто позабыл о них, когда увидел у нейтронного фонтана очаровательную планетянку, оживленно болтающую с подругой. Как раз такую, о которой мечтал все эти долгие годы космического патрулирования. Мгновенно синхронизовав биоритмы, усиленные собственной суперкоммуникабельностью, я смело направился на установление межпланетных контактов. Но едва успел сделать пару шагов навстречу своему счастью, как этот садист Билл со своей проклятой вероятностью схватил меня за руки: ему, видите ли, пришла в голову блестящая идея доказательства парадокса «двух конвертов». И весь остаток пути до космолета я был обречен на слушание вначале формулировки самого парадокса, а потом – и его доказательства.

– Итак, – начал  юный вундеркинд, – есть два неразличимых конверта с деньгами. В одном находится сумма в два раза большая, чем во втором. Величина этой суммы неизвестна. Конверты дают двум игрокам. Каждый из них может открыть свой конверт и пересчитать в нем деньги. После этого игроки должны решить: стоит ли обменять свой конверт на чужой? Оба игрока рассуждают следующим образом. Я вижу в своем конверте сумму Х. В чужом конверте равновероятно может находиться  2Х или Х/2. Поэтому, если я поменяю конверт, то у меня в среднем будет (2Х+Х/2)/2=5Х/4, то есть больше, чем сейчас. Значит, обмен выгоден. Однако обмен не может быть выгоден обоим игрокам. Где в их рассуждениях кроется ошибка?

Вот тут я взорвался. Нет-нет, внешне я сохранил спокойствие. Но во мне рождалось доселе неведомое и такое захватывающее чувство мести. Мести Биллу за все: за несостоявшееся знакомство с моей мечтой, за три месяца нескончаемой трескотни о случайных распределениях, за окончательно теперь уже погубленную репутацию коммуникабельного космонавта. Я даже промоделировал на JFod’е возможные варианты мести и получил однозначный ответ – пари. И я спросил у Билла, запомнил ли он тех двух планетянок у нейтронного фонтана.

– Конечно, – ответил садист, – ведь я их увидел как раз в тот момент, когда эта блестящая идея доказательства пришла мне в голову.

– Прекрасно, – искренне похвалил я его, ибо такое совпадение значительно экономило силы и время на воскрешение у Билла необходимых воспоминаний. – А теперь возвращаемся: я должен сделать предложение одной из них.

– Ты с ума сошел, – поразился Билл. – Мы летим уже четыре часа, столько же понадобится на обратный путь. На этой планете будет далеко за полночь. Можно считать практически достоверным, что ни у фонтана, ни в километровом радиусе не только ее, но и вообще никого не встретишь.

– Ну, что ж, Билл, ты, разумеется, дока в теории вероятностей, но я настаиваю на возвращении. Более того, предлагаю пари: уверен, что встречу ее.

– Пари, так пари, – снисходительно согласился Билл. – Каковы ставки?

Все: теперь он на крючке.

– Ставка с моей стороны… – я сознательно затягивал ответ, – ставка с моей стороны – та книга.

Я знал, что предложить Биллу. Единственный известный экземпляр трактата по теории вероятностей –  сочинение Христиана Гюйгенса «Computationum cum alea aut calculum ad ludum properamus, cui», опубликованного в 1657 году и  давно уже ставшего библиографической редкостью, был у меня.

О, как обрадовался Билл моей ставке. Его так и распирало от счастья, которое неизбежно придет к нему всего через каких-то четыре часа. И он, не раздумывая, принял мое условие: в случае проигрыша – ни одного слова до возвращения на Землю. Каюсь: это было жестоко, но на меньшее я бы уже не согласился.

…Мы вышли из космолета, и чужая прозрачная ночь встретила нас молчанием. По давно опустевшим аллеям волнами растекался слабый розовый свет ночного освещения. Планета, многозвучная и шумная днем, спала. И только у нейтронного фонтана все так же оживленно болтала очаровательная планетянка со своей подругой.

Я включил поглотитель тьмы и обернулся. На шагавшего чуть позади Билла жалко было смотреть. Обычно бледное лицо этого вундеркинда утратило последние краски, а его математическая мысль зациклилась на единственной фразе:

– Этого не может быть. Ведь по теории вероятностей…

В характеристике, данной мне Центром при последней аттестации, есть слово «милосерден». Да простит меня Коллективный Разум Центра, но чувство, ранее не знакомое пьянящее чувство удовлетворенной мести безраздельно владело мною в тот момент. И я сказал поверженному зануде:

– Ах, Билл, что такое теория вероятностей? Это всего лишь хрупкая  модель мужского представления о самом загадочном и прекрасном создании Вселенной. У тебя – это каскады «навороченных» формул, за которыми теряется божественность объекта моделирования. А моя модель выглядит так:

 

Каждая Женщина – это событие,      

Вечная тайна и счастье открытия,   

Лето и осень, зима и весна.        

Женщина миру в награду дана.       

                                       

Каждая Женщина – это явление,       

Жизни бушующей благословение,       

Связь поколений во все времена.    

Женщина миру в награду дана.       

                                       

Каждая Женщина – это призвание,    

Радость и горе, любовь и страдание,

Свет, пробуждающий звезды от сна.  

Женщина миру в награду дана.  

    

                                       

Каждая Женщина – это горение,      

Неповторяемость и повторение,      

Песней звучащая в сердце струна.   

Женщина миру в награду дана.       

                                        

Женщина спит и во сне улыбается.   

Этой улыбкой Земля наполняется,    

Смысл придавая течению лет.        

Каждая Женщина – чей-то рассвет.

 

А Женщина на любой планете есть Женщина. И здесь всякая теория бессильна.