Антонина Краковская

 

Parricida

История одного отравления

 

Parricida (patricida, paricida) – убийца равного себе (убийца квирита). О преднамеренном убийстве говорилось уже в Законах XII Таблиц; им должны были ведать quaestores paricidii. Впоследствии слово parricida (из patricida) означало убийство отца, родича. За него полагалась «казнь в мешке» (poena cullei), т. е. утопление преступника, зашитого в кожаный мешок вместе с собакой, обезьяной, петухом и змеей.

Источник неизвестен

 

Я долго не решался рассказывать эту историю хоть кому-нибудь, ощущая свою причастность к чему-то ужасному. И я сохранил ее, пряча все это время под подушкой и в самых темных углах моей опустевшей квартиры, дожидаясь того дня, когда не останется никого из тех, кто был там.

И хотя с тех пор прошло больше двадцати лет, я не забывал об этом ни на минуту. Злобный угрюмый призрак былого злодеяния преследовал меня, куда бы я ни шел. Тяжкий грех отравления навсегда впечатан в мою душу.

Я все еще помню: тот октябрьский полдень был душен и сер. Солнце то появлялось ненадолго, то снова уплывало за густые тучи, и воздух был настолько влажен, что противно было дышать. Но похороны были спланированы и назначены, а гости, с такими постными лицами, будто это их горе, а не наше, собрались.

На сорок шестом году жизни мой отец, Дмитрий Романович Вороной, скончался. Да так элегантно, что я ему позавидовал. Не мучаясь ни от болезней, ни от страшных предчувствий, он просто умер от внезапной остановки сердца прямо в трамвае №17, следовавшем на Фонтан. Просто сел у окна и умер.

Горе! Но мое сердце бередила не столько печаль утраты (теперь уже я вообще не уверен, что она была), сколько осознание того, что все дела семьи разом рухнули на мои плечи. Я остался один с двумя безвольными женщинами: матушкой и младшей моей сестрицей Оленькой, – привыкшими жить под давлением отца. Они любили его домашнюю тиранию, стальную хватку и нетерпимость чужого мнения. Легко и беззаботно жилось нам в мире, где ничего не нужно было решать. Мне же была отведена роль отцовской тени: я делал то, что он велел такими способами, которыми было велено делать. Мой отец заранее спланировал мою жизнь, и я не смел перечить. Казалось, и наше внешнее сходство, и сам факт того, что мать подарила ему первенца мальчика – все это отец вытребовал у Вселенной, а она побоялась ослушаться.

Несложно догадаться, что все заботы о проведении похорон обрушились на меня бесконечной стремительной лавиной, и я готов был выдержать это с достоинством. Но даже здесь мой, уже мертвый, отец не дал мне никакой самостоятельности. Что бы ни было мною спланировано, матушка оставалась недовольна моими действиями с правкой на «Твой отец сделал бы иначе…», и я повиновался. В конечном итоге церемония была проведена именно так, как того хотелось бы моему отцу: мы перевезли его тело в Ильичевск, где он был рожден, чтобы похоронить его на тамошнем кладбище; мы наняли несколько автобусов, чтобы перевезти всех желавших проститься; мы арендовали целый этаж неплохой гостиницы, чтобы разместить там скорбящих. На все это ушли огромные средства, которые я мечтал потратить на свое обучение в столице. Но заботе о судьбе взрослого сына моя мать предпочла ублажение тщеславия своего покойного мужа. Остался ли он доволен, я, к счастью, уже никогда не узнаю.

Мы с матерью стояли близ входа в кладбищенскую церковь, где вот-вот должно было начаться отпевание, когда через высокие кованые ворота вошли Они. С первого взгляда я даже немного перепугался и решил, что это оптическая иллюзия. Мне раньше никогда не доводилось видеть двух людей, спаянных вместе. Их тело по форме напоминало букву «Y», но я мысленно позволил себе провести аналогию со Сциллой. Сиамские близнецы, срощенные в районе бедер, медленно шли по центральной аллее, опираясь на добротную трость, видимо, сделанную на заказ. Матушка мгновенно вцепилась мне в рукав, чем заставила наклониться к ней, и хрипло прошептала:

– Это братья Белявцевы. Они единственные из всех приглашенных вызвались самостоятельно оплачивать и переезд, и номер в гостинице и, кроме того, пожелали сделать денежный взнос в честь памяти об отце. Тебе стоит поблагодарить их, Маркуша, непременно. Отец одобрил бы это.

– Почему бы тебе тогда не сделать это самой? – я устало повел плечом, надеясь высвободить руку, но матушка лишь усилила хватку.

– Ты теперь у нас глава семьи, Маркуша. И представляешь ее интересы, – мягко и приторно прощебетала она в ответ. Я прекрасно знал, что крылось за этим тоном: мать просто не знала, как это сделать, не решалась. За годы замужества отучилась от какой-нибудь самостоятельности. Я молча стряхнул с пиджака ее ладонь и направился к Белявцевым. Братья встретили меня с тихой улыбкой – оба.

– О, Марк Дмитриевич! – сказал один из них, крепко пожимая мою руку. – Примите искренние соболезнования.

– А вы…

– Олег и Игорь Белявцевы, – произнес он же, указав рукой сначала на себя, затем на своего брата, – Мы были знакомы с Дмитрием совсем недолго, но он был человек выдающийся! Мы просто не имели права не приехать, дабы почтить его память.

– От лица своей семьи я хотел бы поблагодарить вас за чуткость и внимание к нашему положению.

– Как может быть иначе? – Игорь в сердцах еще раз пожал мою руку. – Так неожиданно потерять отца и мужа..!

– Удивительные и жуткие все-таки обстоятельства, – вздохнул Олег, но вздохнул как-то неправдоподобно и отвлеченно, затем скривил губы и продолжил:

– Молодой мужчина, здоровый и бодрый…

– И умирает в один момент, – подхватил Игорь, не меняя интонации. – Мы в случайности не верим. Внезапная смерть – всегда величайшая тайна. Есть в ней какая-то мрачная закономерность.

– Представьте, к примеру, – снова заговорил Олег, – что ваш отец разгадал какой-то секрет, который нам, живым, знать не положено. А мироздание таких вещей не прощает!

– Прошу вас, – отмахнулся я, горько посмеиваясь. – Нет в этой жизни никакого таинства.  Она вся о том, как ты растешь, страдаешь от неразделенной любви и ипотечных кредитов, работаешь без удовлетворения, а потом тебя точат черви.

– Весьма пессимистично для юноши ваших лет, – оба Белявцева одновременно улыбнулись. Признаться, эта их синхронность меня странным образом начинала раздражать. Один ли человек передо мной? Двое ли? Как понять, где заканчивается Олег и начинается Игорь? И был ли смысл давать им разные имена?

– Без толку романтизировать жизнь. И скорбеть тоже без толку.

– Ни за что не поверим, что вы не любили своего отца, – Олег сощурился, подавляя ехидную улыбку. Такая всегда проскальзывает по лицам тех, кто сумел уличить собеседника во лжи. Но я не лгал. Впервые в жизни не ощущал в этом необходимости.

– Любил, – кивнул я. – Любил настолько, насколько мне позволяли наши социальные роли. Но свободу я ценю куда больше родственных связей.

– Неужто он настолько сильно вас подавлял, Марк Дмитриевич? – только с этой фразой Олега я начинал видеть между ними едва уловимую сквозящую разницу. Игорь был более спокойным и не таким саркастичным. Однако, это мимолетное отличие то появлялось, то пропадало и было понятным на каком-то исключительно чувственном уровне.

– Негласно, так сказать, – я безразлично пожал плечами. –  Просто наша с ним связь была куда крепче, чем можно, при наличии желания сохранить индивидуальность. Я впитывал все, что он говорил и делал: его слова были единственной истиной, его идеология была моей идеологией. Я стремился быть во всем на него похожим, и в мою голову ни единого раза не закралась мысль о том, что пора бы приобрести хоть что-нибудь свое. Хоть минуту побыть отдельным человеком, а не продолжением своего отца. И лишь после его смерти понял, кем хочу и могу быть.

– И с чего же вы начали?

– С поступления в университет. Отец считал, что образование в наше время не имеет никакого смысла. Что во взаимодействии с объективной реальностью важен лишь опыт, добытый в практике. Мы оба были твердо намерены сделать из меня достойного наследника его дел. И я никогда прежде не задумывался о том, что мне это совершенно неинтересно.

– Мы даже в некотором роде удивлены тем, насколько откровенно и страстно вы говорите о своем открытии… – Игорь понизил голос и произнес это тихо, будто боялся обличить меня перед кем-то или испугался моих слов.

– А чего мне стесняться? Это мои чувства и мысли. Мои. И я не то чтобы против морали, просто перестаю видеть смысл в ее существовании. Скорбеть – правильно, потому что легко.  Легко любить умершего человека и говорить о нем только хорошее. Он-то уже никогда не сумеет разочаровать. Какой полигон для идеализации! Какой чудный повод сделать кого-либо героем незаслуженно! – и я прикусил мундштук своей трубки, и вытащил кисет.

– А что же до живых, Марк? – Олег усмехнулся. – Их любить сложнее.

– Нет, если они твои родственники, – не вынимая трубки изо рта, ответил я. – Если вас связывают кровные узы, то вы автоматически обязаны всегда, везде и во всем поддерживать друг друга, стоять насмерть. Но это величайшая глупость из всех, что придуманы людьми! Никто никому ничего не должен, даже по причине родства. Всю свою жизнь, – подкуривая, продолжал я, – мне приходилось слепо следовать отцовским идеалам, объясняя себе это тем, что я сын, а значит – обязан. Помните, как у Шекспира: «…Когда же смерть нарушит образ твой, пусть будет кто-то на тебя похож!». Но я больше не хочу быть на кого-либо похожим. Я – личность. И не обязан кого-нибудь любить по определению.

– А если выбора нет? – поникшим голосом чуть слышно спросил Игорь.

– Не бывает такого положения, когда нет выбора.

Мы все замолкли. Тишина перерастала в общее напряжение, и только лишь я хотел начать беседу на другую тему, как из дверей церкви появился священник и жестом созвал всех на службу по умершему.

Мои мать и Оленька безутешно рыдали в кружевные платки, я не мог отвлечься от раздумий об этом знакомстве, то и дело поглядывал в сторону Белявцевых. Мне хотелось снова заговорить с ними и, возможно, исправить дурное впечатление, которое я произвел. Но ни на похоронах, ни на поминальном обеде такой возможности у меня не было. И даже после трапезы я был занят тем, что выслушивал бесконечное: «Ай, как вы похожи на отца вашего, Дмитрия Романовича! Как похожи!» – и услужливо кивал с грустной улыбкой.

Когда уже совсем стемнело и все разошлись по номерам, я еще недолго прогуливался по окрестностям, надеясь отвлечься от всех этих событий в купе, но даже свежесть вечера мне не помогала. Я вспоминал растерянное лицо Игоря, фразу, на которой оборвался наш диалог и вдруг понял, насколько оскорбительными были мои речи для тех, кто вынужден всю жизнь провести бок о бок. Зябь позора прокатилась от желудка к гортани – я прекрасно помню это чувство!

Я был решителен: в дорогом магазине купил хорошую бутылку красного вина и отправился извиняться. Это казалось мне единственно правильным и, кроме того, я прекрасно осознавал, что мой отец бы так никогда не сделал. Гордыня была для него выше всякой этики.

Итак, с бутылкой хорошего красного я вбежал вверх на второй этаж гостиницы, отыскал номер Белявцевых и, еще раз мысленно убедившись в правильности своих намерений, постучал в дверь. Но мне никто не открыл. Я постучал еще раз, но ответа снова не было, несмотря на то, что я отчетливо слышал копошение по ту сторону. Звуки были довольно странными (я лишь после понял их природу): влажные и скользкие, с легким хрустом. Клянусь, не знаю, что двигало мною тогда, но я опустил ручку вниз и вошел в чужой номер, о чем жалею по сей день.

На потемневшем от влаги диване сидели братья. Сначала я, совершенно безотчетно, подметил неестественную позу Олега: конечности его были выкручены, голова откинута на спинку, а рот приоткрыт и искривлен в беззвучном рыдании. Лишь потом я заметил, что шелковая черная рубаха, в которой он был на похоронах, вся в разводах и прилипла к телу. Я выронил бутылку из рук (она не разбилась) и сам следом почти рухнул на пол, вцепившись пальцами в дверной косяк. Игорь, весь выпачканный в крови, широким кухонным ножом кромсал свое бедро, с остервенением пытаясь отделить себя от брата, которого он убил многочисленными колющими ударами в грудь. Я зажал рот рукой, а Игорь, до этого момента не замечавший моего присутствия, вдруг обратил на меня ошалевший зеленый взгляд:

– Я личность, – в истерике исступленно повторял он. – Я – личность.