Цыбульская Юлия

Игра в 15

Сеня, поджав под себя ушибленную ногу, сидит на полу. Она играет в Пятнашки.

Два верхних угла коробочки привычно упираются в ладонь. Тонкий указательный палец Сени сноровисто передвигает деревянные плитки. Они тихо шуршат по дну и сухо щёлкают друг о друга.

– Это мама? – спрашивает Сеня. Она слегка раскачивается, но старается не касаться неожиданно возникшего посреди комнаты и ещё не опознанного препятствия.

Сентябрина всегда разговаривает вслух, особенно если одна. Так она овеществляет себя. Тишина растворяет существование, а звук голоса помогает удержаться в реальности.

Плитки головоломки от одного до девяти занимают свои места.

– Да или нет? – шепчет Сеня, нетерпеливо откидывая длинную, почти невесомую чёлку. – Да или нет? … Да или нет?

Коробочку с пятнадцатью плитками подарила ей мама. «Если тебе трудно принять решение, – говорила она, – задай вопрос и попробуй выставить плитки в правильном порядке от одного до пятнадцати. Получится – значит, ответ «Да», если не выйдет – то «Нет». Пока играешь, обдумывай проблему, может быть решение придёт само собой».

Такой спокойной и рассудительной мама была давно. Но с тех пор, как в доме стало на один громкий низкий голос и на много-много обидных слов меньше, у мамы только два настроения, но оба с одинаковыми всхлипываниями.

Чтобы понять, Сеня становилась на цыпочки и дотрагивалась пальцами до лица. Если щёки – мокрые, а лоб горячий, то нужно брать маму за руку, садиться рядом на жёсткий колючий диван и гладить по волосам. А если кончики пальцев натыкались на краешки зубов с мелкими зазубринками, значит, мама улыбалась, и можно просить, о чём хочешь.

Например, погулять в дождь без зонта.

Сентябрина с мамой выходили из гулкого, полного запахов подъезда и бродили по улицам. В эти моменты Сентябрина чувствовала себя  настоящей.

Капли текут по лицу, обозначая веки, скулы, нос. Ноги, попадая в лужу, раздвигают, выталкивают воду, заполняя собой освободившееся пространство. А ещё лучше – если ветер. Он бросает дождевую воду о тело, и Сентябрина ощущает себя объёмной. Дождь обрисовывает её со всех сторон.

Жаль, всё чаще приходиться садиться и гладить маму по волосам.

Наконец, последняя плитка с цифрой пятнадцать попадает на законное место: «Да».

– Значит, это мама. – Сеня втягивает носом воздух – и точно, пахнет Чёрным ирисом. Сразу в руке представляется тяжесть и округлость маминого флакона духов. Если подольше держать его в ладони, он теплеет.

Сеня поднимается на колени и двумя руками ощупывает мамину голову и лицо – щёки сухие, губы сжаты. Она проводит тыльной стороной руки по коже – будто медленно застывающий воск свечи.

Сеня, повздыхав, снова садится на пятки, высыпает плитки из коробочки. Осторожно, чтобы не потерялись, ладонью перемешивает их и в случайном порядке собирает обратно.

– Мама отдыхает? – вопрос и лихорадочный перестук. – Да или нет? Да или нет?

«Нет!»

Отчаянье разливается по венам, и Сеня чувствует, как они разветвляются. Этакое внутреннее дерево с корнями в ступнях и кроной в голове прорастает в ней. Больше всего хочется закричать, чтобы услышать шорох крыльев птиц, разлетающихся из ветвей, уносящих напряжение. Но раньше, чем крик, их спугивает оглушительное биение её сердца. Напряжение остаётся.

Сеня по-взрослому хмурит брови. Сначала надо разобраться, а потом кричать.

– Какой вопрос задать? – Пальцы поглаживают плитки, машинально считывают выпуклые точки шрифта Брайля.

Сеня снова высыпает всё из коробочки, перемешивает и торопливо складывает обратно, отбрасывая непонятно откуда взявшиеся гладкие шарики. Они падают на холодный пол со стеклянным стуком.

– Что с мамой?

– Нет, стой, – прерывает она себя. – Нельзя спрашивать «как», «что», «почему». Только «да или нет».

– Мама встанет! – выкрикивает, наконец, Сеня. – Да или… да, да, – умоляет она. Плитки скользят под пальцами. Легко и уверенно. Вся надежда на игру. Только на неё. Не на врачей, не на соседей. На игру. На слепой случай.

Один, два, три и четыре послушно выстраиваются друг за дружкой. Пять, шесть, семь, восемь замедляют темп – отполированное дно сделанной на заказ игры словно покрывается заусенцами и сопротивляется скольжению. Девять, десять нехотя встают на место, а одиннадцать и двенадцать приходиться впихивать уже силой. Тринадцать разбухает как сырая древесина и её приходится вдавливать большим пальцем, чтобы она не выскочила из коробки.

Четырнадцать… Нет, это не четырнадцать. На следующей плитке – пятнадцать. А Сеня знает – такая задача неразрешима.

– Встанет, да… ну, пожалуйста, да, – всхлипывает Сеня, согнувшись и прижимаясь лбом к игре.

Деревянные плитки начинают оседать под пальцами, подушечки проваливаются сквозь труху, протыкают быстро дряхлеющее дно. В разлагающемся месиве появляется что-то копошащееся, оно извивается и липнет к пальцам. Нет времени, чтобы обтереть их.

Пусть, не честно, – решается Сеня, вытаскивает четырнадцать, и пытается втиснуть её перед пятнадцатью. Осклизлые ошмётки игры вываливаются из рук.

В сжатом кулаке остаётся только одна плитка – четырнадцать. Сеня судорожно сжимает её.  Край с цифровым знаком отламывается, и цифры  превращаются в буквы. Одна точка в левом верхнем углу  –  «А». Другие три обозначают «Д».

Палец по кругу, по кругу, не останавливаясь, гладит уцелевшее.  И возникает слово…