Вацек-людоед

 

Александра Зырянова

 

Жаровня почти угасла. Дрова кончились, и подбросить было нечего. Пан Плучек дотянулся, кряхтя, пошевелил то, что еще не совсем прогорело…

— Ма-а, — жалобно протянули с сундука.

— Сиди, сиди, — вздохнул пан Плучек, приподнялся, ухватившись за трость, взял старый кафтан и бросил на сундук.

— Ма-а, — утробно взвыли под кафтаном, вытертый бархат зашевелился, и из-под него показалась черная башка с торчащими усами. Пан Плучек потрепал по этой башке, чуть улыбнулся, старчески пожевал губами…

Только что он выпроводил из своего дома пани Пихвачкову и не жалел об этом. Пани Пихвачкова пришла — нет, не отдать долг, на что пан Плучек очень надеялся, а вовсе даже наоборот, умолять об отсрочке. Ее муженек, видите ли, болен и не может работать, а если не работать, то откуда же раздобыть денег, чтобы вернуть пану Плучеку и еще паре других ростовщиков?

— Сама влезла в долги, — сказал пан Плучек, — сама пусть теперь и думает, как отдавать. — Он помолчал, еще немного пожевал губами. Покосился на висевшие у входа плащ и затертую, давно вышедшую из моды шляпу «цукеркомпф». Нет, выходить из дому ему и так-то не хотелось — попробуй стащить по узкой и очень крутой лестнице старые кости!, — а в такую сырую, дождливую и холодную погоду и подавно. — Ишь ты, муж болен! — продолжал пан Плучек. — А знаешь, милый мой Франтишек, ведь это Маркета. Та самая Маркета, — по морщинистому лицу со впалыми щеками скользнула слабая, непривычная улыбка. — Я хотел, чтобы она была пани Плучековой, милый мой Франтишек.

— Ма? — Франтишек потянулся под хозяйским кафтаном. Вылезать ему в холодной комнате хотелось не меньше, чем пану Плучеку — выходить из дому, но хозяин выбрался в кухню и принес оттуда плошку молока и кусочек мяса. Для себя у него не осталось ни того, ни другого. Волей-неволей Франтишек вылез из-под кафтана и соскочил на пол; пан Плучек с нескрываемым удовольствием наблюдал, как Франтишек набросился на угощение, наконец, отвернулся и пробормотал:

— Зверьки Божьи, они вернее, чем люди…

— Ма?

— Да ешь, ешь…

Пан Плучек уселся, по-прежнему кряхтя, за конторку и возобновил подсчеты. Он слыл одним из самых богатых и самых безжалостных ростовщиков; бедняки из соседних кварталов предпочитали обращаться скорее к евреям, чем к нему, но бедность редко располагает к трезвому подсчету и удачному выбору. Вацлав Плучек богател год от года, и мало кто сказал бы, что богатство не приносит ему счастья.

В окно ворвались мальчишечьи голоса:

— Старый Вацек денежки считает,

Денежки жрет, слезами запивает,

Разжирел от наших бед

Старый Вацек-людоед!

— Ишь, окаянные, — выругался пан Плучек. Выбрался из-за конторки — каждое движение причиняло ему боль, взял помойное ведро, подобрался к окну и выплеснул грязную воду вниз, на мальчишек. Те с визгом и хохотом брызнули врассыпную, продолжая вопить:

— Старый Вацек-людоед,

Все о нем забыли,

А когда он помрет —

Плюнем на могилу!

— Поймал бы — так бы взгрел, — пан Плучек сжал в кулак воробьиную, покрытую старческими пятнами руку и погрозил в окно.

— Ма-а, — Франтишек подошел и потерся об его ноги. Пан Плучек потер поясницу наклонился и погладил шелковистую шубку любимца. Потом поднял Франтишека за увесистое тельце и прижал к себе. Франтишек забил лапами, вырываясь — он не любил, когда его брали на руки, но пан Плучек удобнее устроил его у себя на груди и пригладил уши, почесал шейку. Вскоре его усилия были вознаграждены уютным «мурр».

— Я любил Маркету и думал, что и она любит меня, — сказал пан Плучек. Взгляд его остановился где-то очень далеко от той стены, к которой он повернулся, — голой и сырой. — Я хотел построить для нее домик, такой, знаешь ли, пышный особняк, не хуже, чем у богатых господ, самый лучший, какой только мог выстроить для своей женушки скромный и незнатный ремесленник… Но вот незадача — отец мой был незнатный и бедный ремесленник, и дед мой был беден, и прадед, и жен они брали из семей бедных незнатных ремесленников. Отец моей матери, например, держал маленькую сырную лавочку — ничего особенного, он сводил концы с концами, но и только. Никто из них не понимал, для чего мне нужно больше денег. А ведь я, — два желтых зуба, еще остававшихся во рту старика, хищно блеснули, — я мог бы купить себе титул и герб, если бы мне повезло! Если бы только Маркета…

Франтишек извернулся, выскочил из рук хозяина и потерся об его ноги, затем снова вскочил на сундук, зарываясь в старый кафтан.

— Но ее не отдавали за меня, пока я был беден, — пан Плучек проводил взглядом кота и продолжил: — Так я и решил давать деньги в рост. Отец бранил меня на чем свет стоит, соседи дразнили евреем… Не почтенное это ремесло, что и говорить. Зато выгодное. Я быстро скопил денег на новый домик. Хотел купить Маркете платьев из настоящего шелка. Знаешь, сколько стоит шелковое платье? Только ни шелка, ни домик мне были уже ни к чему — ее выдали замуж за этого Пиховчека… нет, Пихвачека. Думали, он лучше. А он все болеет, не может прокормить ее. И ей приходится вымаливать отсрочку долга у того, кто когда-то хотел наряжать ее в шелка. Вот так-то, милый мой Франтишек, — деньги-то вернее, чем люди, и надежнее, чем любовь, они от тебя никуда не денутся, если ты сам не растранжиришь их, подобно иным безмозглым дворянским сынкам… Из всех живых существ, милый мой Франтишек, только кошки да собаки способны ценить любовь человека. Но не люди…

Пан Плучек задохнулся — подолгу разговаривать он давно отвык, да ему и не с кем было. Нанять постоянную прислугу он поскупился; старая Катарина трижды в неделю убиралась и варила ему скудную пищу, какой не позавидовал бы иной босяк, но она так же, как и весь квартал, боялась и ненавидела старого ростовщика — как его прозвали мальчишки, «Вацека-людоеда», так что беседы с ней вряд ли доставили бы радость обоим. Были ли у Катарины на то свои причины, или же она просто презирала его за низменное ремесло и известную всей Праге жадность — кто знает? Пан Плучек не собирался ее спрашивать.

Он и сам ненавидел людей — работавших, смеявшихся, собиравшихся потанцевать и пропустить кварту-другую пива, женатых и окруженных детьми. У них были братья, которые приходили к ним в гости по воскресеньям. Пан Плучек же забыл, как звали его родных братьев — он не навещал их ни разу за сорок с лишним лет.

Хотя нет, одного он помнил.

Его звали Франтишек.

На следующий день ему все-таки пришлось выбраться на улицу, хотя погода еще ухудшилась. Резкие порывы ледяного ветра били в лицо, один из них сорвал старую шляпу «цукеркомпф» — пан Плучек поспешил за ней на больных, негнущихся ногах, однако вездесущие мальчишки утащили ее и насмехались над ним из-за угла:

— Старый Вацек-людоед! Ест не мясо на обед: кроны пожирает, слезами запивает!

Мясо…

У пана Плучека осталось не так много зубов, чтобы есть мясо.

Уши и лысина у него мгновенно замерзли, мокрый снег набился под плащ, хлопавший полами, и старик надсадно закашлялся. Но в доме не осталось ни крошки еды; сам пан Плучек мог бы и не заметить, что не ел уже второй день, однако Франтишек напоминал о пустующем животике громким требовательным «ма-а» — а его морить голодом пан Плучек бы не стал. Поэтому он выбрался в мясную лавку, заодно купил и воды у водоноса, и немного дров. Продавец дров занес вязанку в квартирку пана Плучека и ошарашенно оглянулся вокруг, войдя.

Он-то ожидал, что самый богатый ростовщик в квартале спит на резной кровати и окружает себя дорогими вещами! А жилье пана Плучека было достойно последнего бедняка…

— Денежки, они не любят, когда с ними легко расстаешься, — сказал пан Плучек Франтишеку, когда продавец дров ушел. — Что толку ими сорить, швыряя на ненужные тряпки и вещи? Они как женщины: хотят от нас любви. Только они еще и умеют ценить эту любовь…

Рука его легла Франтишеку между ушей. Тот мурлыкнул, поощряя хозяина гладить дальше.

Прошло еще несколько дней — еще более холодных и сырых. И однажды с улицы долетели мальчишечьи голоса:

— Старый Вацек-людоед! Уморил Пихвачека!

В окно полетел камень; не долетел, но Франтишек соскочил с подоконника, на котором сидел, и подошел к хозяину.

— Уморил? — спросил пан Плучек, рассеянно поглаживая питомца. Тот сегодня выловил нескольких мышей и за это был вознагражден мясным бульоном, поэтому пребывал в отличном расположении духа — однако мальчишки его напугали и расстроили, а этого уж пан Плучек простить им не мог. — Ах они паршивцы! — он открыл окно и закричал, то и дело надтреснуто кашляя: — Я-то узнал вас, негодяи! И тебя, сын медника Ежикова! И тебя, сын того дурня, который держит посудную лавку! Ваши отцы должны мне, и пусть только посмеют попросить об отсрочке! Я вас разорю, поганцы! По миру у меня пойдете!

Приступ кашля скрутил его так, что старик упал возле окна, содрогаясь. Наконец, он собрался с силами и встал, кое-как захлопнув окно.

— Что это маленькие мерзавцы орали тут о Пихвачеке? — спросил он у Франтишека. Тот не мог ответить ничего, кроме «ма-а», но ответила старая Катарина, как раз пришедшая с рынка.

— Пихвачек помер.

— И что мне с того? Он остался мне должен…

— От этого его семья не нашла денег на доктора, пан, — ответила Катарина ровным голосом, не глядя на хозяина. — Пока вы кормите кота лучшим мясом, люди голодают.

— Да мой кот стоит больше, чем твои «люди», — пан Плучек замахнулся на нее костлявым кулаком, но очередной приступ кашля скрутил его так, что он уронил руки и несколько минут не мог отдышаться. — Моя ли вина в том, что эти дураки не умеют считать собственные деньги и вынуждены просить в долг?

— Ваша вина — в том, что вы не знаете ни жалости, ни милосердия, — отрезала старуха и вышла, загремев чем-то в кухне.

— Франтишек, — пан Плучек поднял любимца на руки. Тот, против обыкновения, не возражал, только смотрел ему в глаза своими — большими и зелеными. — Что нам делать, Франтишек? Теперь она вдова. Теперь нет этого проклятого Пихвачека. Поди, помрет без него с голоду, особенно если еще я возврата долга потребую…

— Мурр, — ответил Франтишек и потерся мордочкой о его подбородок.

— Да, — согласился пан Плучек. — Пойду-ка я к ней и скажу, что прощаю долг. А там, глядишь… Она теперь вдова, моя Маркета, понимаешь, о чем я, Франтишек?

Резкие черты его морщинистого лица вдруг смягчились, и глаза, казалось, давно мертвые и пустые, потеплели.

— Катарина! — крикнул он. — А ну-ка, подай мне мой лучший кафтан — ну, тот, расшитый лилиями! Да пошевеливайся! А потом марш за шелком, поняла?

— Куда?

— Глухая ты, что ли? Вот старая кошка! Купи шелковую шаль, тебе лучше знать, какую, женщина, — откашлявшись, пан Плучек выхватил из рук Катарины кафтан и прибавил: — Да не скупись, знаю я тебя!

Изумленная Катарина сошла вниз, про себя бормоча молитву, а пан Плучек принялся одеваться. Он придвинул свечи поближе; зеркала у него, конечно, не было, но старинное тусклое стекло отражало его не хуже. Казалось, он помолодел лет на десять. Франтишек довольно щурил глаза.

— Как думаешь, Франтишек, я ей понравлюсь сейчас? Или еще рано говорить об этом, пусть сначала снимет траур? — спросил пан Плучек. — Ну да, конечно, конечно, какой же я болван… Но куда ей деваться, скажи на милость? Ее сын беден, ее внук беден, сама она после смерти мужа и вовсе останется на бобах, а тут вот он я!

— Ма-а, — с сомнением протянул Франтишек, и в его голосе читалось «ты опоздал на сорок лет со своим сватовством, хозяин», однако пан Плучек предпочел его не понять. — Ма-а!

Пола кафтана занялась от слишком близко придвинутой свечи. Франтишек бросился к ногам хозяина, врезавшись в них и отчаянно завывая; тот не сразу опомнился, и только потрескивание горящей полы заставило его обернуться. Вскрикнув от испуга, старик захлопал по кафтану, пытаясь содрать его с себя или сбить пламя, но он уже зашнуровал и заколол все, что мог. От кафтана в узкой комнате загорелась постель, на которую бросился было пан Плучек, затем — старый кафтан на сундуке…

Когда Катарина с шалью вернулась, квартира ростовщика уже полыхала вовсю. И только маленький черный силуэт остановился на миг на подоконнике — и ринулся вниз…

 

***

— Маркета, — окликнул пан Плучек, спеша за женщиной и протягивая ей деньги — все, что был должен ему покойный Пихвачек. — Маркета!

Но женщина прошла сквозь него, даже не заметив.

— Опять не она, — вздохнул пан Плучек.

Сколько раз он встречал похожих женщин? И ту, в синей накидке, и ту, в розовом платье, и ту, в позорной белой юбке, за которую могла бы угодить на костер, и даже ту, в синих брюках… Эта, которую он снова принял за Маркету, тоже была в брюках. Но пана Плучека это не смущало. Он знал: когда он встретит свою Маркету, то простит ей все: и замужество за Пихвачеком, и странную одежду…

Главное — найти ее. Пан Плучек знал, что однажды Маркета появится перед ним и примет из его рук старинную крону, и уж тогда-то они больше не расстанутся. А пока что он будет искать ее, деля века одиночества с верным Франтишеком.

В одиночестве, что ни говори, немало преимуществ. По крайней мере, больше никто не кричит ему в спину «Старый Вацек-людоед!»