Парадоксы обыденности

Я расскажу тебе сказку.

Про Чародея в Башне, что стоит на самом краю твоего восприятия. Острая как заноза, она избегает прямого взгляда. Даже если прищуриться в том направлении – не увидишь горизонт, все словно заканчивается, не достигая подножия Башни, из ее окон не видно ни воды, ни неба, ни зеленых деревьев.

Ее не существует, как не существует белое пятно на бумаге.

А Чародей?

Он сам назвал себя Чародеем, сам забрался в эту высокую Башню, прежде бывшей всего лишь трещиной, противоречием между двумя положениями, признаваемыми одинаково правильными, одинаково истинными. Он любил повторять, что его Башня ни на что не похожа, потому что она была не что-то, а ничего. Ничего ведь и есть ничего. Объяснить это очень трудно.

И Чародей этим гордился.

Почему же он оказался в той Башне?

Он бежал, раздвигая время и секунды, покидая агрессивную среду, где подобно льдам сталкивались года и столетия, прятался, безошибочно распознавая участки жизни, где не тикали у уже седого виска торопливые секунды, где не болели растущие кости, не густела кровь, омывая истерзанные скитанием мысли.

И нашел трещину.

Изгибая, распознавая пространство, он преобразил ее в Башню.

И замер.

Его взгляд теперь радовали сотни остановившихся часов, самых разных, тысячи замерших стрелок. Все они расположись вдоль белых стен, запечатав в двумерных рисунках циферблаты.

Чародей впервые улыбнулся абсолютной гармонии.

Говорят, тому, кто знает секреты времени, легко управлять чужой судьбой. Он не хотел играть. Он хотел просто смотреть. Ибо без внешнего наблюдателя бытие невозможно.

Был ли он добром или злом?

Он всего лишь хотел вечно наблюдать избранное мгновение.

Хотел и вот теперь сам стал историей. Сказкой, которой пугают по ночам, боясь остановившихся часов, боясь потерять их или принять…

Как такое случилось?

Для этого стоит вернуться к Башне.

Взмывая вверх как стрела, раскручивая бесконечные кирпичики мгновений, ей хотелось по-своему отблагодарить Чародея. За форму. За цель.

Чародей не знал, что есть жизнь, которая не рождается, а заводится, с той же легкостью, что старые часы. С виду вроде бы спящие, безмолвные, излишне покорные судьбе, на самом деле они всего лишь выжидали точное время, миг, когда вероятности, когда само время как основная движущая сила исчезает.

И возникнет разрыв. Трещина.

Чародей хмурился, глядя на стену, а нарисованные стрелки дрожали, но не двигались с места, не решаясь объявить это существо живым. А ребенок был белым, слегка напуганным и заинтересованным, подброшенным в Башню как кукушонок в чужое гнездо, мир, в странную жизнь. На нем не было никакой одежды, но его нельзя было назвать голым, как нельзя назвать голым, например, камень. Или время.

Чародей все еще хмурился.

Он знал, что мир за стенами был полностью изобретен и раскрашен, реальный мир, подходящий для дел, свершений, для простых встреч, но Чародей знал и цену – время оплетало одни жизни, предавая другие, создавая возможности, отбирая последствия, начиная и начиная сначала.

Круг.

Он думал, что выскользнул из цепи событий, но…

– Я родился, – шепчут белые губы.

– Ты завелся, – отмахнулся Чародей, размышляя, неужели он пропустил трещину, толщиной не более волоса, сквозь которую все же могло подобно песку или воде просочиться упрямое время. – Я не властен над жизнью.

Существо шевельнулось, рябь мгновенно пробежала по стенам от разом сдвинувшихся на секунду стрелок.

– Тебе здесь не место. Уходи.

Белые руки ощупывают такое же белое тело:

– Хорошо. Что там за стенами?

– Я не властен и над смертью. Если их покинешь – уйдешь по частям в разное время.

– Кто там за стенами?

Чародей смотрит, отмечая с болью, как стрелки часов вновь тянутся к нему, искривляя линии, словно чуют зарождающееся время, за каждым слово, жестом, невысказанной мыслью.

– Кто хозяин твоих нарисованных стрелок?

Чародей вздохнул:

– Есть сила… что сделала вероятное возможным. Как только время отсчитало первую секунду, как только вещество обрело глубину, протяженность и бытие…

Чародей прикрывает глаза.

Он и сам был у истоков творения, виртуозно научившись делить жизнь на фрагменты, фрагменты – на срезы, где на века как на картине застывало единственно возможное событие, затем исчислял его дату, но в итоге понял, что заголовком, венцом, именем картины должно стать само время. Рождения, смерти, первого шага по намеченному судьбой пути или в сторону…

Чародей посмотрел на белые стены, черные замкнутые линии, знаки. Что сохранил он с тех далеких времен? Нашел ли смысл или в ужасе бежал от него, вселяя в души страх при взгляде на дату?

Встрепенулся:

– Хочешь… увидеть сам?

Он снимает кулон, в котором застыла тягучая янтарная капля. Последняя и особенно прекрасная. Ей можно было раскрасить Башню, вернуть пение птиц или знакомый шелест волн, заново отлить небо или разбудить застывшее как часы сердце.

Чародей задумчиво склонился над столом, коснувшись подбородком сложенных рук:

– Я расскажу тебе сказку.

Существо стремится к нему из бесконечной стены, протягивая за собой белые ленты.

– В ней люди подобны каплям дождя, что рисуют круги на воде. Каждые сто лет – круг. Еще круг. И поэтому дождь за этими стенами все не заканчивается.

– Неправда…

Чародей поднимается, стрелки по-прежнему указывают на него, почуяв развитие событий, направляя приступы памяти, они похожи на чуткое пламя свечей, что чуть колышется вслед за хозяином:

– Ты не знаешь людей. У них много правил. Привычный распорядок, устоявшаяся жизнь. Правила не меняются годами, не меняются даже столетиями. Сценарий словно вырезан на их костях самим временем. Оно движется, заставляя вращаться все вокруг. И каждой символ на белой скатерти его циферблата – событие. Война, процветание, голод, открытие, эпидемия и просвещение… Все идут по этому кругу. Добровольно. Чаще в паре как стрелки. Ибо парадокс в том, что взамен человек всегда знает, что ему делать через час, завтра, через год или неделю. Но есть способ вырваться.

– Башня? – шепчут белые губы.

– Нет, – смеется Чародей, – это же сказка. Нужно сначала трижды попробовать. Сделать все наперекор навязанным желаниям. И тогда…

Он слегка наклоняет флакон, тягучая янтарная капля зависает на самом краю, словно в раздумье – и падает вниз, словно случайно задевая черные стрелки.

 

Я спал и видел сон. Про Чародея в Башне.

Он давал вредные советы, рассуждал о жизни в невозможном нераскрашенном мире.

Остановить время? Окружить себя неизвестностью?

Не плыть по течению.

Я оделся, вышел из дома. Раз в год, весной или осенью, в его преддверии или конце каждому хочется изменить свою жизнь. Начать сначала или просто что-то начать, завершить, встретить, бежать, попробовать.

Хватит, опоздаешь на работу.

Если нужно ехать куда-нибудь – измени маршрут. Резко.

Не думай, не прогнозируй.

Главное – все сделать спонтанно, пока стрелки твоего пути еще не успели перевести в нужное положение. Оказаться в междупутье. Вне времени.

И тогда…

У меня сбилось дыхание, вспотели ладони. Тогда откроется такое, о чем ты даже не подозревал.

Я еду на работу. Стучат колеса, мелькают лица, фонари и яркие рекламные тезисы. Я знаю, что будет со мной через пять минут, через полчаса, если конечно все сделаю правильно. Правильно это как?.. Как всегда?

Как принято.

А если нет?..

Хочется молчать – кричи…

В тех словах из сна было что-то настоящее. Забытое. Или сами слова были намного старше, чем воспоминания о них. Я никогда не верил, что сказки бывают только такие, где добро восстает против зла. Должны быть и другие.

Хватит идти – остановись.

Что произойдет, если намеренно опоздать на работу?.. Если в самом деле сделать не так, как обязан, очутиться не там, где ты должен быть?

Я почти наяву представил себе себя самого идущего вместе с потоком вперед, открывающего дверь, закрывающего, запирающего себя на восемь часов среди стеклянных стен, звонков и коллег, на радость песчинкам, что секундами снуют где-то в гигантских часах, воссоздавая будущее. Бытие ради бытия, ради структуры, ради великого узора, что цветет золотым цветком среди бесконечности на радость богам, ради уверенности в завтрашнем днем, ради еще одного взгляда на небо.

Но я не двигался.

Моя идея напоминала болезнь, с которой я пытался жить, три дня меня ломало, я дергался, пытаясь предотвратить предопределенное действие. Начал с малого: хочется спать – бодрствуй. Хочется есть – созерцай. Или вообще не делай. Это самое трудное.

Что же дальше?

Нужно сходить за хлебом – я выбрал в кино. Почему?

Просто так или потому, что там давно не был.

И понял – это не годится.

Это не спонтанное решение. Это все еще мой круг общения, зона комфорта, прогноза, постоянства и ответственности…

Иначе, больше. Интереснее. Неосознанно.

Нет, я не хотел иметь проблемы с законом.

Наоборот, вдруг выгреб все деньги из кармана и подал их нищему. Такого я точно раньше не делал. Слазал на крышу. Наверно знакомые начали что-то подозревать, но я молчал. Буду странным.

Подобрал с улицы кота.

Вместо поездки на дачу вдруг развернулся и долго гнал в противоположном направлении, вдавив педаль газа в пол, с ужасом и восхищением наблюдая, как стрелка спидометра ползет в красную зону. Моя машина с легкостью обошла кого-то на дороге раз, другой, затем, вырвавшись вперёд, я резко дернул ручник, вывернул руль, с визгом покрышек развернувшись почти на сто восемьдесят градусов.

Я так и оставил ее там, как точку, как камень, от которого теперь пойдут новые дороги, прожженные стертой резиной на асфальте, ощущая почти как наяву, что мои призраки на моих годами проложенных путях, уже набивших колею, гаснут, тревожно оборачиваясь и не находя указателей.

И вот однажды кое-что действительно начало происходить, меняться внутри меня, словно невидимый узор, похожий чем-то на отпечатки пальцев, что покрывал меня с головы до пят стал чуть сложнее. Когда я сбегал от реальности, меняя распорядок, путая пути, не следуя знакам – появлялось ощущение радости, ощущение отсутствия рамок или скорее оков, простирающихся от человека к предмету.

Чем больше я себя ограничивал, тем сильнее становилось это чувство. Стал видеть возможности: где было только два бинарных пути, я представлял бесконечность, где был единственный выход – никем не замеченную трещину, подсказку.

Мне говорили – я стал всего лишь удачливее.

Мне казалось – всего лишь чуть более странным.

А всё изменила одна внезапная поездка.

Это был факт, с которым пришлось просто смириться. Приказ на командирование, что возлежал на столе, прищурившись в мою сторону билетом. Словно само время возмутилось, решив, что моя судьба теперь – случайная выпавшая из колоды карта.

Я не успел собраться или придумать предлог, сбежать в последний момент. Разглядывая в окно бесконечные шпалы и ландшафты, потягивая чай, я тешил мысль – спрыгнуть с поезда, сломать этот вечный порядок шпал и вещей. Часы ползли медленно, как товарняки, где я считал вагоны, чтобы не отслеживать на часах минуты. Мысль билась как мошкара то в окно, то в фонарь. Прошли сутки.

Будет ли уже в моем действии спонтанность?

Остановка, острый шпиль вокзала.

Не моя, тем лучше.

Я висел одной ногой в вагоне, другой над пропастью низкой платформы. Медлил. Колебался. Щурился в сторону названия станции, но не мог его разобрать. Туман или дождь маревом опустился на город, стирая горизонт. Словно мир просто кончался сразу после вокзала, первых домов и окон.

Не думай.

Поезд дал гудок – и я спрыгнул. Коснулся асфальта, вздрогнул. Ветер беззвучно раскачивал деревья, никого не было и на платформе. Холодно. Наверно так далеко от самого себя я еще не был. Не прыгал. Одно дело – выбрать соседнюю улицу на своем маршруте к трамвайной остановке или ненавязчиво сменить кофе на чай, теперь же я не контролировал ничего, не мог даже вернуться, смешал карты и себе и судьбе, оказался на краю или за краем.

Где же хваленая удача?

Слишком холодно, в здании вокзала тускло светится одно узкое окно. Уподобившись мотыльку, я двигаюсь к нему. За дверью царит полумрак, будто туман мог просочиться сквозь стены. Единственный круглый зал тянется вверх до самого шпиля, словно я не внутрь вошел, а оказался в колодце. Тревожно и уютно. Так иногда бывает во сне.

Холодно.

Кассы закрыты, я не могу купить билет и уехать следующим поездом. Следом или назад или вовсе не поездом. Возле окошечка лежали газеты, я открыл одну из них наугад, но не смог прочитать, словно это были просто буквы, не связанные в грозди слов, случайности, всплывшие вместо строк и заменившие собою смысл. С наружи не доносилось ни звука – мир словно оставил меня в прошлом. Словно в какой-то момент все разом сделали шаг в будущее, а я остался в том дне, что стал внезапно вчерашним.

Мир сузился, свелся к ощущению наблюдающих за мной глаз и бешеному стуку сердца.

– Здесь есть, кто живой? – крикнул я просто так, чтобы хоть что-то изменить.

– Нет, – последовал ответ и, обернувшись, я заметил человека.

Самый обычный он сидел на стуле возле дальнего окна. Ни опасности, ни призрения – он просто смотрел, как я совершал судорожные попытки изменить вероятность, соскочить по привычке в последний момент, войти в закрывающиеся двери, стучать с надеждой в запертые створки, или набрать случайный номер в покрытом пылью телефоне автомате и получить долгожданные ответы. Тишина. Короткие гудки как секунды.

Я посмотрел еще раз на своего невольного собеседника:

– Вы знаете, где мы?

Он пожал плечами. Так просто и страшно.

Я еще раз прошелся хороводом вдоль окон и стен, можно было выйти, но там было слишком холодно.

– Зря вы это сделали.

– Что зря? – я не сразу сообразил, что вопрос задан мне.

– Если в обратном порядке – зря, что вы сошли с поезда.

– Не надо было? – я уже заготовил для ответа и колкость, и шутку и раскаяние.

– Не надо. И все остальное тоже.

Я дернулся, даже прекратил переступать с ноги на ногу.

– Остальное… это что?

Он улыбнулся:

– Как будто вы сами не понимаете. Идти – куда не звали, сбегать – куда не ждут. Я не осуждаю, это всегда приятно осознать, что в колоде твой единообразной жизни вдруг появились козыри.

Я молчал.

Я подумал, что это расплата. Что я был не первым, что у времени уже выработан иммунитет от подобных явлений, которому требовалось всего лишь распознать меня, как конкретного субъекта, чтобы изолировать и привести приговор в исполнение.

– Это только кажется, что здесь лучше. В этих промежутках между мгновениями, в омутах между событиями. Но они не принадлежат конкретно вам. Или кому-то другому. Прыгая, можно оказаться очень далеко от себя настоящего. А поэтому и заберут вас не в назначенный временем час. Раньше. Навсегда.

Он вновь улыбнулся мне вполне дружелюбно. Я не выдержал:

– Вы похожи, простите, на чародея из сказки. Все эти слова…

Он кивает:

– Знаю.

– Вам это не надоело? Ведь так просто…

– Человеку надоедает все: он надоедает сам себе, ему надоедает одиночество и одновременно соседство одних и тех же лиц – они становятся невыносимыми как враги. Хочется выключить свет. Но в темноте еще страшней. Небо с миллиардами звезд становится слишком далеким. А если приглядеться это уже и вовсе не небо – пустота, бездна во вселенную, в вечность, в никуда. Оно и давит и зовет. Ни уйти, ни остаться.

– А как все исправить?

– Перестать быть.

– Жить? – спросил я с усмешкой и надеждой.

– Если так угодно жить, я могу дать вам карту, – в его руках я разглядел темный прямоугольник, по размерам с обычную игральную карту, на ней не было моего портрета, но меня что-то влекло к ней, какое-то неуловимое родство, что я был готов уже протянуть руку.

– С ней вы выйдете отсюда на перрон, и окажется, что вы не только не отстали от поезда, а что он прибудет только через пять минут. Это и будет ваша жизнь. Без поправок и этих прыжков как бы в уме.

– Неужели у вас только эта карта?

– Нет, есть еще Башня.

Я прищурился. Башня была похожа на блик, расписавшийся на старом фото, нет деталей, нет ничего. Капли пота скользнули вдоль позвоночника. Но… здесь же холодно. Что не так?..

– Только два варианта?

– Между множественными ситуациями, порождающими вероятности, не существует иерархии. Выбор приходится лишь на ту дорогу, которую не выбирает другая версия вас же.

– Это странно.

– Не более чем выходить на станции без названия, без документов и пальто.

Я кивнул. Я видел себя, уже идущего сквозь марево вокзала, впившегося взглядом в расписание поездов с надеждой, что всё позади. Сочувственную улыбку проводницы, подводящую статистику, что многие на данном перегоне умудряются отстать от поезда, но всегда догоняют. И я всего лишь один из многих, не стоит даже обращать внимания, винтик в системе, плечо рядом, знание наперед. Это… счастье?

Я спрятал голову в ладонях. Выдохнул.

– Мне нравится эта ваша Башня.

Откуда-то я знал, что там белые понятные стены, замершие стрелки, всё оставившие в прошлом и боль, и надежду. Там есть Чародей, что помнит всё о мире, которому не грозит будущее.

А еще я знал, что никто долго не живет в запертой Башне.

Так рождаются сказки.

Пока еще белые пятна на белой бумаге, что смотрят тебе в глаза, безмолвно спрашивая, что же было дальше.

И ты не можешь не оправдать их ожидания.

Победить судьбу нельзя. Можно превзойти.

Но… разве можно спрятаться от Чародея в его собственной Башне?

Только убить.

Только признать жестокость до боли искаженным чувством симпатии.

Вокзал отступил на второй план. Меня окружали маленькие пятнышки света. Думаю, их поместили сюда не для того, чтобы осветить дорогу идущему, а просто чтобы его не пугал полный мрак. Мне не было ведений. Что до знаков, то меня интересовал только тот, где было бы написано «выход».

Меня кто-то спросил:

– Ты тоже Чародей?

– Нет, нет… скорее Странник в междупутье.

Я был на той самой границе, где тени начинают впадать в безумие, где кончается реальность и начинается откровение. Все кругом было какое-то застывшее, только цвета постоянное менялись. Или даже не цвета, а время, что пыталось оплести эпохами камни, но они не поддавались.

И я во всей красе увидел Башню. Заметив меня, она тоже заскользила вперед. Это было похоже на движение воды, живая река без русла и берегов.

Можно стоять на коленях, можно рыдать.

Обрести цель или форму.

Капнуть золотой каплей янтаря и пробудиться в мире. Еще раз, если позволит хозяин. Или точнее еще три раза как в сказке.

Но кулон уже пуст, и цвета смешавшись, рассеялись под небом.

– Кто я? – шепчу. – Как можно творить, если все неподвижно? Проклятия, слова, мечты – всё на свете со временем материализуется и превращается в нечто такое, что можно преодолеть. Сломать или возлюбить. Но что делать… теперь?

Чародей смотрит мне прямо в глаза:

– Назови себя хоть Чародеем, хоть Башней – всё равно, всё едино до первой секунды творения.

Мне страшно:

– Я хотел всего лишь сказку. Про Чародея в Башне.

Застывшие циферблаты с немым укором взирают со стен, белые ладони ласкают неподвижное время, историю без глубины, без сюжета.

Чародей разводит руками, словно приглашая на пир, где расставлены странные круглые блюда поверх белой скатерти.

Я понял.

– Это и есть… ваша коллекция? – перевожу тревожный взгляд с одной черной замкнутой линии на другую, на пустое пространство почти возле окна. – Неужели там… заперта жизнь без последнего шага, не сделанный выбор, мгновение до события до того как возможное стало вероятным, а вероятное – реальным. И на каждой вы установили ту последнюю роковую дату…

– Час, – поправили меня. – Стрелки указывают на циферблат, а не на календарь. Так точнее.

– Нет, нет, неужели вам не интересно, что же было дальше?

Чародей качает головой:

– У меня нет больше времени. Золотой кулон пуст. Отныне мне придется грезить только чистым смыслом. Без цветных наваждений. Промежутками между людьми и между цифрами.

Белый ребенок несмело улыбается мне.

– Будь так добр… – говорит Чародей. – Займи теперь свое место на этой стене.

– Можно последний вопрос?

Он медленно кивает.

– Вы считаете, что не стоит доводить начатое дело до конца, если это разрушит миг его совершенства? Что не стоит прожитая жизнь одного момента?

– Я… – Чародей смотрит в стену, – истратил все янтарные капли на это. И был не прав и сейчас и прежде.

Я молчу и делаю шаг в сторону белой стены.

Я выбрал свою карту.

С каждым шагом что-то исчезало из окружающего мира. Между мной и окружающими объектами началась перестройка взаимосвязей, исчезало чувство объемности, нарушалась перспектива и оценка расстояния. Все стало плоским, одномерным, да я и сам стал выглядеть странно – весь из переплетенных линий, повторяющих золотое сечение. Небо почернело, стало похоже на плоскую, не отражающую света поверхность. Все промежутки между объектами почернели. Потом не осталось нечего, даже черноты.

Какой-то разрыв существования.

Искажение.

Парадокс.

Зеркало, принявшее тьму и потерявшее способность отражать.

Лишь белое существо, еще более ужасное от того, что в нем была своеобразная красота, гармония иного бытия, порожденного не кругом, а истиной, знало ответ.

Мир намного сложнее, чем кажется.

Время намного больше, чем совокупность торопливых секунд.

Даже если ничего не делать – события все равно будут случаться, человек – жить, создавая день и забывая вчерашний.