ПОД НОГАМИ

 

Можно ли когда-нибудь вернуться обратно?

Не сегодня или завтра… а просто когда-нибудь?

Город, который ты покинул, помнит ли он о твоем предательстве? Даже если люди изменились или разъехались, успели ли позабыть тебя узкие улочки или старый подъезд, сохранивший на стенах полустертые признания о первой любви?

Впрочем, мне всегда казалось, что возвращается уже кто-то другой.

Пусть тем, кто остался дома, это не столь очевидно, но глубоко внутри себя ты знаешь, что всегда уезжают навсегда...

И вот я вернулся.

Что это – подарок судьбы или собственная прихоть – мне еще предстояло понять. Пока я лишь примерял на себя знакомый облик города, словно подзабытое прошлогоднее пальто. А в руках перебрасывал сам себе ключи, брелок на них – оплетенный нитками теннисный шарик, был немного неуклюжим и ярким, но воскрешал в памяти воспоминания… Перекатывая эти приятные картинке в голове, я на миг отвлекся на показавшееся мне знакомым лицо – и все это благополучно уронил. С тихим прощальным звоном, ключи ударились о сдвинутую вбок крышку дренажного колодца и, соскользнув, скрылись во влажной темноте. Я не сразу сообразил, что случилось, и не сильно расстроился – в рюкзаке лежала вторая связка, еще блестящая, сделанная пару дней назад. Игрушка, а не вещь, без истории и памяти…

Потом я еще раз посмотрел туда, где что-то привлекло мое внимание.

Девочка, лет двенадцати. Вряд ли я ее знал.

Она вдруг замерла, чуть склонив голову, словно тоже прислушиваясь к тихому перезвону, с которым мои ключи погружались в темноту, ударяясь о перекладины ржавой лесенки, что вела в бетонный туннель, убегающий в глубины сквера. Звук переливался, перемешиваясь с эхом, но я точно мог сказать, вот сейчас это тот короткий желтый ключ, который я случайно погнул, упав со стремянки, вот ударился другой – с царапинами на бороздках или тот потемневший от множества рук и хозяев, всегда самый холодный в связке... Я вздрогнул.

Девочка смотрела на меня. Расстояние между нами было небольшим, но ее лица мне разглядеть не удалось. То ли она стояла в тени, то ли носила какие-то странные очки, где я мог лишь беспомощно в отражении стекла взирать на самого себя. Потом она пошла дальше, задев ногой выпирающий из тротуара камень, затем фонарь, бетонный угол клумбы... Что-то меня опять зацепило. Так не ходит человек, знающий город, знающий о городе чуть больше положенного...

Пожав плечами, я попытался забыть.

Моя задача – просто найти нужную улицу, сделать пару звонков. Свести две даты с разницей в десяток лет в одной точке пространства. А точнее немного под ним, под слоем асфальта и камня… Я задумался, а между тем со всех сторон меня обступал тихий и молчаливый город, словно придвинувшийся еще на шаг, в тот момент, когда я отвлекся. Он тоже по-своему пытался понять, зачем я пришел на его улицы. Что хочу и что сделаю.

Я сжал в кулаке новую связку ключей, но уверенность в том, что она подойдет к замку в старой квартире – начала быстро таять. Еще несколько секунд и я бы ударился в панику, но где-то звякнул на повороте трамвай, помогая сориентироваться в пространстве и времени, и я двинулся дальше. Даже не заметив, что коснулся пальцами забора, потом дерева, фонарного столба…

 

Моя дверь. Мелькнула и пропала мысль, что замок сломан, страх коснулся затылка, но со второй попытки дверь открылась, пролив на меня нежилую темноту. Квартира, обернутая целлофаном и пыльная, походила на подарок, по неведомой причине забытый под елкой, уже ненужный и бессмысленный. Стоит ли говорить, что я тут не выспался?

Обои с каким-то жутким геометрическим рисунком, помню, что сам же уговаривал родителей поклеить именно их. Точно, я коснулся стен, прищурился. Тонким карандашом там вились линии. Некоторые были просто продавленными канавками в рисунке, обнаружить которые можно было только наощупь… Я задернул шторы, лег на кровать, закрыл глаза и безошибочно нашел первую линию. Вел пальцем вдоль нее, петляя среди гротов и завалов. Эти тропы въелись в память, словно вырезанные на костях. На меня нахлынуло ощущение огромной массы камня над головой, сухой темноты с дрожащими пылинками в тусклом облаке света карманного фонарика. Узкие извилистые ходы, большее похожие на трещины, оставленные водой, что стремится тоже вновь найти выход наружу…

Наш город омывала река, как наверно сотни других городов, точками раскиданных по карте. Один берег высокий, другой – пологий, вечные паводки, ставшие чем-то привычным ежегодные оползни. Ты пришел – дом ушел, я улыбнулся известной шутке. Но на высоком берегу, где холм слагала более плотная порода, течение воды образовало нишу. С годами там выросло подобие доков, где лодки и корабли в непогоду набивались так тесно, что можно было запросто шагать с одного на другой. Но однажды, казавшийся столь надежным, свод рухнул. Что послужило толчком к обвалу – было неизвестно, но, даже узнав в точности причину, никому не стало бы от этого легче. С этого момента в город шепотом начали просачиваться сказки, что есть тайный ход в холмы, что те, кто был там – до сих пор слышат крики о помощи, что в старой лодке спрятан клад, который один рыбак достал со дна реки прямо перед обвалом... И, конечно же, самая притягательная из них – что ход туда ведет прямо из ливневых стоков под городом, упрятанных в решетки и колодцы.

Какой мальчишка пропустит это мимо ушей и мимо собственной жизни?

Мы излазили все, со свечами и фонариками, где садились батарейки, шли на ощупь, запоминая движения телом, а не глазами. Именно тогда я выбрал в качестве брелока теннисный шарик, что больше напоминал поплавок, и давал мне возможность при падении выловить ключи, а не искать пропажу на дне…

А потом нас отпустило. Или мы все повзрослели. Не знаю.

Может, шевельнулась робкая мысль – ключи все же стоит поискать?.. Ты же знаешь, куда ведет тот бетонный туннель…

Я вскочил, быстро собрался и вышел, запирая дверь, запирая воспоминания, уверяя себя, что там, где пролезет ребенок, уже не пройти взрослому разумному человеку. И упрямо смотрел на ясное небо до тех пор, пока глаза не заполнили слезы.

 

День был на удивление солнечный, деловой, наполненный толпой и общением. Скинув ее с себя под вечер как цветное одеяло, я вдохнул полной грудью. С реки приятно тянуло прохладой. Мой подъезд, окно на перовом этаже открыто. На подоконнике, правда, высоком мои ключи. Уже успев пройти дальше, я замер и вернулся.

Точно мои. Даже рука сама потянулась, чтобы забрать их. Но как?

Рядом нет никого. Чья это квартира? Я пытаюсь подтянуться, чтобы заглянуть внутрь, но плотные шторы извиваются передо мной как стена белого тумана. Сажусь на лавочку и жду, долго и почти неподвижно, застрявший по ту сторону собственных мыслей. Никого. Кругом так тихо, словно кто-то поставил мир на паузу. Тишина… Нет, не так.

Мрак, глыбы, тишина.

Мятая карта тоннелей в руке, нарисованных карандашом в спешке и мгле.

Пламя свечи дрожит от движения воздуха, что не видно глазу. Как ветер смог забраться так глубоко в недра земли, где не ступала нога человека, где само время запуталось среди стен, не встретив лучика света? И вот теперь этот древний ветер безнаказанно бродит по бесконечным подземным коридорам или это лишь тьма перетекает между стен и тревожит пламя?

Я задрожал.

День за днем, час за часом, секунда за секундой пока ты рядом, пока ты здесь наедине с темнотой вдруг твоя душа тоже трепещет и гаснет, вдруг эта темнота подобна воде, что смывает золотой песок с твоего восприятия, обнажая остов, скелет голых стен, что прежде прятался за цветами, за человечностью, за разумом...

Крик. Я едва не свалился с лавки.

Кто-то бежит, топот ног, быстрый, частый как бегают дети. Из-за угла, из тени кустов почти неслышно появляется знакомая мне девочка, рука прижата к стене, пальцы перебирают неровности штукатурки, ее лицо напряженное, словно она решает в уме какой-то сложный математический ребус. На ее странных очках почти вертикальная трещина.

- Что случилось?

- Тише. Ничего, они меня не найдут.

- Почему?

- Я знаю этот город.

- Я тоже, но, по-моему… – я хотел сказать «это не аргумент» или подобную глупость, но заметил, что девочка довольно проворно забирается на подоконник, где лежит мой брелок.

- Так это ты его нашла? Как?..

- Очень просто, – совсем не по-детски отвечают мне свысока.

- Но я его уронил…

- Знаю.

- В колодец. Он открыт был.

- Ага.

- Который выходит на склоне, – заканчиваем фразу мы почти одновременно, – на склоне возле завода, крайняя труба…

Я даже засомневался в услышанном.

- Откуда ты знаешь?

- Видела.

- А что еще ты «видела»?

- Свет, тень, звуки.

- Звуки?.. А это… игра такая? – я даже смог улыбнуться.

Молчание, потом она говорит быстро, почти неразборчиво:

- Я думала, вы поймете, что вы…

Ее голос становится неразборчивым. Девочка слезает с подоконника, но уже в комнату, задевает брелок, что послушно падает в мою раскрытую ладонь.

- Подожди, – но в ответ мне лишь колышутся занавески из тумана. – Я тебя обидел?

Тишина. Но сейчас она совсем другая.

Поднимаюсь к себе. В голове крутятся ее слова, разве со мной что-то не так, что я должен был понять?.. В прихожей сбрасываю куртку, мельком взглянув на себя в зеркало. Ну конечно. Очки. Я тоже их носил, но… Разве это повод доверить мне свои тайны?

 

Ночью мне снова снятся стены. Нет, это не кошмар, скорее это восторг, когда ты подобно ныряльщику устремляешь в бездну, в абсолютно непроницаемую темноту, по сравнению с которой даже привычный черный цвет выглядит серым. Фонарь в твой руке пробуждает тени, их тела трепещут, прячутся по углам, наблюдают. Ибо здесь ты все тот же обычный человек, что пытается следовать правилам и ритуалам просто потому, что у него нет верной карты. Человек, что практически вслепую движется по жизни, цепляясь за привычки, за нарисованные на стенах образы, что всегда будут и были, чтобы не потерять еще и себя…

Я просыпаюсь.

Смотрю на обои. Неужели я здесь только ради карты?

Но она не здесь, в тот последний раз почти десять лет назад мы спрятали ее глубоко под землей вместе с клятвой: не смотря ни на что встретиться вновь.

До той даты осталось три дня, но…

Я никого не нашел. Длинные гудки в телефонной трубке казались лабиринтом без выхода. Был на склоне, однако тропинка давно заросла. Овраг опустился, сомкнув плиты, сжав зубы, словно мы в чем-то провинились перед ним. И погрузился в молчание.

Но та девчонка…

Для нее, наверно, весь мир состоит из переплетенных серых истоптанных туннелей, которые пересекаются абстрактно, не подчиняясь твоей логике, а свету, который ты как не стараешься – не можешь понять. Для тебя одна комната почти неотличима от другой, а человек – от человека. Пока он не скажет первое слово… Или пока твоя рука не коснется сути…

В раздумьях день пролетел незаметно, под вечер лавочка все еще пустовала, окно на первом этаже было неприступно и закрыто. Я спустился к реке. Солнце садилось, все казалось каким-то хрупким и нереальным. Силуэты тетраподов, изломанные силуэты чаек, тонкие рыбьи косточки, застрявшие в трещинах бетона. Короткие речные волны накатывали на берег, в камнях звенели ручейки.

Потом я заметил ее, закат отражался в мутных стеклах очков, разделенных трещиной, словно странным горизонтом.

- Привет, – я потревожил тишину и испугался этого. Мне хотелось и дальше молчать, чтобы сохранить это ощущение нереальности, застывшее над волнами.

- Скажите это. Вслух. Вам интересно, почему я смотрю на закат, если его не вижу?

Я смутился, не ожидав ее прямоты. Она говорила про свет и тень, значит, какое-то подобие картинки все же существовало в ее восприятии:

- Но ведь… Наверно, что-то можно сделать, исправить. Тем более сейчас. В наш век технологий.

Она улыбнулась.

- Наверно где-нибудь, когда-нибудь что-нибудь и изобретут, а пока от всего этого у меня лишь голова болит.

- Мне отвести тебя домой?

- Нет, город – это просто. Бетон, углы и эхо, еще вода журчит под ногами, а вся вода течет к реке. Разве тут можно заблудиться?

Солнце село. Нужно уходить, скоро станет холодно. Но я не хочу ее торопить. Замечаю движение, и ручей как-то сам собой замолкает, я растеряно смотрю на мутный поток, что вьется вдоль моих ботинок:

- Зачем ты убрала камень?

- Вода его сточит, звук изменится, где я найду такой же?.. Смотреть на тишину слишком грустно, чтобы вернуться сюда еще раз.

Вот значит как… Можно смотреть на тишину, как другие смотрят во мрак и тоже что-то видеть. Я снимаю очки, мир становится словно нарисованным акварелью, контуры наслаиваются, рисуя что-то еще тревожное и нездешнее. Темное пятно холма становится глубже, подминая под себя, накрывая тенью склон и овраг.

- Ты знаешь еще какой-нибудь путь на тот холм?

- Может быть.

- Мне нужно попасть туда.

- Вверх или вниз?

- Вниз.

- Зачем? Здесь углы прямые, там сглаженные, подвижные. Эхо в них очень слабое.

Подвижные? Я похолодел. Неужели предстоит еще один обвал? Нужно торопиться.

- Покажи мне вход?

Она молчит.

- Для меня это важно.

- Почему?

Слова едва не сорвались с моих губ. Однажды я пожелал остаться в темноте навсегда. В полной темноте. В полной тишине. В холоде равнодушного молчания земли и камня…

- Нет, – она качает головой.

- Я не прошу идти со мной.

- Идти было бы проще…

- У тебя все просто.

- Конечно, я же большинство проблем не вижу, – последний луч уходящего солнца подарил ее лицу оттенок гнева.

Я отворачиваюсь, надеваю очки и иду сквозь нетронутое поле травы.

 

Ветер в тон моих шагов качает лопухи, кажется, что я иду не один. Кажется, что лишь немного отстал и у меня все еще впереди.

Я спокоен, но от этого мне не становится легче. Трижды обхожу неприступный холм, обшаривая местность глазами, ищу искажение, изменения цвета почвы или травы, спонтанные цветения, ручьи, провалы. В какой-то момент мне показалось, что земля вздрогнула, и как будто чуть пружинила, создавая впечатление, что под ногами пустота.

- Нет.

Я вскинул голову.

- Что ты здесь делаешь?

- Доброе дело. Например, присматриваю за теми, кто не подозревает, что отвык от темноты. И путает ее с одиночеством.

Девочка сидела надо мной, рядом со стволом дерева. Я делаю еще одну попытку, припрыгнув на месте, это действие вызывает у нее улыбку:

- Там просто яма, края мягкие, полости рыхлые. Не копай. Большая пустота здесь, – ее рука касается коры корявого ствола, зажатого в камнях.

Подхожу ближе, между деревом и камнем узкая извилистая трещина. Со стороны не разглядеть, а отсюда кажется, что кто-то вырезал лоскут, под которым не оказалось ничего. Лишь темнота и тишина притаились там, в зыбком сумраке за колышущейся гранью света. Я сбрасываю оцепенение, восхищение и ужас медленно покидают меня, возвращая тени, голоса, движение. Делаю вдох:

- Жди меня здесь.

- Уверены? Я… не могу потеряться среди стен, так же просто как вы.

- Жди.

Протискиваюсь, ползу, ход узкий, свет от фонарика словно впитывается в стены, его бледный луч истончается как кусочек мела, которым я будто бы рисую линию по асфальту… Зал, я вытягиваю руку, но до противоположной стены не достаю. На секунду я обрадовался этой темноте. Захотелось закрыть глаза и затеряться в ее складках… Шаг, другой, нужно отпустить эту стену, чтобы коснуться другой. Страшно. Под пальцами отрывается мягкий кусок глины, и я теряю грань стены, что была лишь чуть плотнее окружающего мрака. Спотыкаюсь, фонарик гаснет. Я мгновенно оказываюсь один на один с темнотой, и она тут же меняется, облепляет меня со всех сторон, руки не поднять, напрасно кривлю губы – голоса нет.

Ничего нет. Только мой собственный страх, да равнодушное молчание камня.

Я понял, что не знаю, где я. Не знаю дороги обратно. Запутался. Сбился… Не знаю даже, где верх и низ. Не знаю – куда идти. Что я обычный человек, оставшийся в подземелье без света, обреченный на смерть так же неотвратимо, как если бы просто словил пулю в каком-нибудь темном переулке…

Опять это «просто».

Что-то прошуршало в темноте. Я бы закричал, но не смог. Опять.

Камень? Да, девчонка кидала камушки в трещину как в бездонный колодец, привлекая мое внимание, а, может, даже загадывая желание. Я прошептал пересохшими губами:

- Все в порядке. Здесь тупик. Возвращаюсь.

Вылез, чуть театрально стряхнув землю и пыль.

- На сегодня достаточно.

Наверно она что-то улавливает в моем голосе, в дрожании рук и коленей.

- Вы вернетесь?

- Еще раз? Нет, думаю, нет. Я… – едва не прошептав «изменился», я зажал рот ладонью.

Она кивает. Мы идем, деревья чуть шевелятся, вздрагивая как занавес, когда что-то движется с другой стороны невидимой сцены. Машины, огни, мостовые, нагретый за день бетон медленно расстается с теплом. Сухой жар поднимается из трещин на асфальте и чуть колышет растущую там пожухлую траву. Наш подъезд.

- Можно мне с вами? Мама сегодня допоздна.

- А отец?..

Нет ответа, лишь эхо гулко считает ступени. Пока кипит чайник, я смотрю на карты, на бесконечные линии как паутина или нервы оплетающие бумагу и память. Я так и не понял – для всех моих поисков и попыток еще не время или уже не время?.. Что делать, если чувство восторга словно бы навсегда вытеснено страхом?

Аккуратно заглядываю из кухни в комнату.

Девочка стоит, прижав пальцы к стене, тени от них невероятно длинные, словно стежки или нити, что удерживают две грани этого мира. В стеклах ее очков отражается расколотое трещиной небо.

- Я соврал.

- Знаю.

- Думаешь, людям вообще нельзя верить?

- Можно. Пусть верят.

Тру лоб, поправляю очки:

- Я пойду туда еще раз. Незавершенное дело, если ты понимаешь.

Она хмурится, едва заметно.

Я достаю из-под кровати пыльную коробку, открываю и почти с нежностью перебираю фрагменты зарисовок туннелей, которым суждено когда-нибудь стать единой картой. Но сейчас это все еще пылинки, ставшие видимыми в луче искусственного света. Говорю:

- Каждый спуск в темноту – как первый. Даже если за ним следует еще один и еще, ибо лабиринт из туннелей не остается стабильным надолго. Пещера живет. Она дышит, как живое существо. Где-то обвал смыкает один коридор и открывает другой. Где-то плиты известняка смешиваются как колода карт и падают в итоге в бездну, где-то в глубоких туннелях как кровь течет жидкая рыжая глина.

- Почему вы бросили все это? Почему не завершили?

Ее пальцы перебирают квадратики бумаги, стыкуя их как странный пазл из одних лишь диаграмм и цифр.

- Не знаю, точнее не знал, что делать с этим знанием дальше. Это трудно, когда ты делаешь выбор в пользу иной логики, и люди тебя перестают понимать… Это очень одиноко.

Снимаю очки, движение неуклюжее, нервное. Мне проще говорить, не наблюдая за лицом собеседника, когда пламя свечи выводит в темноте лишь отдельные линии, складывая все те же абстракции, играя деталями... Я прислонился спиной к прохладной стене. Рассмеялся. Почему я решил, что приехав сюда, по своим старым заметкам запросто напишу диссертацию, объясню сам себе все и забуду. Изложу так ясно, что сам перестану во все это верить. Сделаю сказку не страшной…

Превращу правду в историю.

- А как же обещание?

Вздрагиваю:

- Какое обещание?

Она молчит, кажется мне такой знакомой, что я не могу поверить в то, что нас разделяет почти поколение детей, выросших после того, как я и подобные мне решили уехать из этого города, поверив, что тот себя исчерпал, а мы достигли и постигли его тайное дно или даже само сердце, спрятанное под переплетением улиц и асфальта.

Наверно она тоже уедет. Когда вырастет.

Кем был ее отец? Пропал он или уехал?

Потолок квартиры мерцает так высоко над головой, что кажется, будто он окутан мраком, который уже не способно разогнать гаснущее пламя. Мой голос тоже тихий, что вполне может сойти за воспоминания:

- Люди отвыкли от настоящей темноты. От той, которая живая, которая начинает тихо нашептывать сказки, стоит только показать себя ей. Для этого нужно лишь на несколько секунд застыть неподвижно, затаив дыхание и мысли, отдавшись всецело камню, который способен изъять само понятие «жизнь» из картины бытия… Это невозможно увидеть. Это… – я изумленно замолкаю, силясь понять, откуда пришли эти слова, что сейчас посредством меня огласили себя в мире, кашляю и говорю хрипло. – Возьми, – протягиваю ей на ладони ключи, яркая точка брелока – единственное цветное пятно в комнате. – Приходи сюда, читай книги, здесь среди стен всегда есть я… точнее мальчик, который так и не вырос. Мне не стоило встречаться с ним здесь и сейчас. Но тебе… вполне возможно он будет интересен.

Она делает попытку оттолкнуть мою руку:

- Зачем вы говорите так, как будто прощаетесь?..

Ключи падают, я смущенно иду на кухню, не замечая, что на полу из разрозненных квадратиков бумаги почти правильно сложен длинный коридор. Сглатываю. В конце него есть узкий лаз, специально заложенный камнями, про него надо знать, чтобы заметить, заметить или нащупать в темноте, уловив изменения в структуре камня… Возвращаюсь с двумя чашками чая. Девочка послушно забирает посудину из моих рук, влезает на подоконник, сжимается, держа чашку одновременно ладонями и коленями.

- Однажды… – начинаю я и замолкаю.

Чай плеснул, переливаясь через край.

Не надо, больше ни о чем не спрашивайте меня. А то расскажу.

Девочка плечом поправляет свои странные очки, кажется, что и второе стекло на них тоже треснуло:

- Что было дальше?..

 

В полночь я совершаю побег.

Сегодня совсем не подходящее время для воспоминаний. Слова пляшут в голове, нервируют.

 

- Сколько вас туда пошло?

- Не знаю. Трое наверно. И тот в очках. Не как у меня, а с такими толстыми стеклами. Все время забываю, как его зовут. Сестра у него, мелкая, едва ходит, зато он у нее ползать научился, не догонишь…

 

На фоне города двигаюсь словно тень, поверх нарисованных декораций витрин. Есть одна узкая улочка, что ведет мимо парка сразу к обрыву. В тишине можно слышать, как слабо журчит вода. За моей спиной медленно расступаются сначала дома, потом лес. Улочка, как и десять лет назад заканчивается на обрыве – дальше лишь река тянется до горизонта. Вода серебрится в лунном свете, в тон ей сверкают покрытые росой поля, и уже там начинается другая наша тайная тропа, извилисто проложенная в смятой траве подобно тонкому ручейку тьмы или крови, что сочится из странного холма.

 

- Как вы попали под землю?

- Ну… на пустыре, около мусорной свалки, есть овраг. В одном месте там такая дырка в склоне. Кажется, там что-то провалилось. А потом еще нужно какое-то время ползти до первого перекрестка…

 

Я вздрогнул и осмотрелся. На самом деле мне оставалось лишь верить в то, что девочка всего лишь крепко спит после кружки моего чая, а не крадется рядом в темноте, где ей невозможно заблудится. А вдруг… я ее просто выдумал?

Трус.

Одежда липнет к коже, пылинки перекатываются под ней, словно ты уже застрял в узком туннеле, ощущая телом все неровности камня. Иду и прислушиваюсь, кругом все знакомо и дико. Темнота сглаживает время, выравнивает года, делает такими похожими разных людей. Я иду по направлению к оврагу, касаюсь ногой ржавой кастрюли, кем-то сколоченного деревянного щита, дверцы холодильника – отсчитываю расстояние, сверяясь со своими ориентирами там, где в отсутствие света на помощь приходит лишь воображение.

Провал.

Не заметив его среди веток и прочего мусора, я провалился внутрь как в пропасть. Что это за место? Длинное, как туннель или колодец, идущее под уклон, где можно услышать, как плещется вязкая темнота.

Нет, это слишком глубоко даже для меня.

 

- И еще там был крест.

- Крест? Вы видели нарисованный на стене крест?

- Нет. Каменный. Там был небольшой зал, в котором он стоял. Мы прошли мимо него, как раз перед тем, как…

 

Сворачиваю направо, и против воли улыбаюсь, мне знаком этот прямоугольный пролом в камне, хоть фонарик и светит бледно, но мне достаточно. Значит за ним зал и высокий коридор почти без завалов.

Узкий лаз, совсем не долго. Обычной пыли здесь нет – эта часть за завалом слишком хорошо изолирована от поверхности длинным коридором.

Почему она сказала «обещание»?

Все кому-то чего-то обещают, не выполняют, забывают. Разве кто-то ведет этому учет? Разве этот кто-то записывает, например, на этих стенах каждое неисполненное слово, ведя за тобою нить обещаний сквозь годы и время?.. Не может быть. Ведь тогда придется исполнить их все, чтобы заслужить прощение или найти выход.

Я коснулся стены. Там наяву было вырезано что-то бесконечное и всевидящее.

Нет, наверно это просто вырезанная в камне стрелка. Указатель.

Но… вдруг, переступив порог из темноты, я сам дал согласие заменить один мир другим, шагнув из зримого порядка в хаос, смешав живое и неживое, дав камню право говорить, а человеку молчать…

Я остановился.

Мне показалось, что стены в зале, куда я попал – черные, не желтоватые, не коричные или серые, а черные. Попытался протиснуться назад в лаз, который покинул, но лишь стукнулся макушкой о низкий потолок. Я вдруг осознал, что люди – это существа, целиком зависящие от света в любом, даже самом ничтожном его проявлении. Стоит ему исчезнуть больше чем на секунду – нарушается равновесие между нормальным и ненормальным положением вещей.

Навсегда.

 

- Вы хоть как-то ориентировались?

- Ну… Наверно. Да. Рисовали стрелки, но это только в самом начале. Потом просто царапали стены…

 

В ужасе я широко раскрыл глаза, но не увидел ничего, за что можно было зацепиться взглядом, начал беспорядочно трясти руками пока не ударился обо что-то костяшками. Край. Неважно, что это за край, камня или пола, я вцепился в него, как утопающий, и стал ждать. Темнота сгущалась, будто сжимая меня в своем кулаке. А там, наверху, сумерки наоборот отступали, словно восстанавливая негласное мировое равновесие.

Сколько я уже находился в этом странном состоянии – я не знал.

В голове возникла мысль, что, если сейчас увидеть, пусть даже мельком, тень или другого подобного мне подземного скитальца, или хотя бы услышать какое-нибудь слово, произнесенное, пусть даже едва слышно или с укором, этого вполне хватило бы, чтобы все снова обрело смысл.

Мрак, глыбы, тишина.

Мне вдруг показалось, что впереди мелькнул свет.

 

- Так вы заблудились или нет?

- Наверно заблудились. Это был наш не первый выход под землю, но мы еще только учились ориентироваться… Это было просто приключение.

 

Я ринулся вперед, но тут же рассмеялся. Сегодня тут стена, завтра ее кто-то разберет, в поисках нового прохода, послезавтра рядом обрушится потолок, перегородив сразу несколько ходов, а через неделю этот район затопит водой из-за дождей выше по течению. Туннели никогда не перестанут меняться и играть с теми, кто случайно или намеренно оказался в их власти. Совсем как ты.

Но то обещание…

Оно держит, тянет назад.

Особенно осенью, когда деревья сгорают как свечки.

Стоп, сколько времени у тебя есть на поиски выхода? Я почти забыл, что под землей нельзя беспечно расходовать воздух, когда его осталось не больше, чем света…

 

- Почему? Почему никто не испугался, не повернул назад?

- Это было неизбежно, закономерно и одновременно случайно.

 

А еще…

Я отчаянно не хотел, чтобы детство заканчивалось.

Чтобы кто-то из нас, мальчишек, ползающих по туннелям, перемазанных, запыхавшихся и так искренне улыбающихся, с залитыми воском пальцами и отсыревшими квадратиками карты, повзрослел и однажды утром просто уехал, забрав с собой осколки моего детства.

Я перестал спать по ночам, осознавая, что все вокруг уже начало меняться.

Никто этого не замечал. Или делал вид или вел себя по-прежнему. Это накатывало неотвратимо, как изменение тела, голоса и смысла окружающего мира, неизбежно, как начало учебного года. Чуть другие слова, мысли и проблемы вытесняли из нас сказки о темноте и пещерах, никто больше не рассматривал с любопытством тени, не боялся наступать на трещины, включал свет и не думал, куда при этом уползала темнота, в какие трещины прятала свое бесконечное тело, в какие замочные скважины разглядывала нас, выжидая.

Я не хотел меняться.

Это было как болезнь.

И я нашел лекарство.

 

- Какое?

- Сказали – оползень сошел. Обычная для нашего края сказка…

 

Не знаю, как в итоге я это сделал. Я просто очень хотел. Каждую ночь, когда ложился спать, думал об этом. А потом просто вынул камень из ручья, что спускался по склону. Он тоже замолчал и тоже едва заметно изменился, отклоняясь с каждым поворотом все сильнее, сливаясь в черную воронку, в лаз, что вел в туннели.

И я не смог повернуть его вспять. Но ничего не сказал.

В то время мы вообще мало говорили.

В назначенный день я повел всю нашу компанию вниз, чтобы попрощаться. Это действительно было так. Прямые тоннели постепенно сменились завалами, мы лезли через груды обвалившихся с потолка обломков. Эта часть туннелей была намного старше, чем та, откуда мы пришли, пустые стены без стрелок и надписей странно и непривычно подчеркивали заброшенность и нашу отчужденность от подземного мира. Мы закопали карту, зажгли последнюю свечу. И пошли по одному из коридоров вглубь холма. В город.

Тогда я отчаянно пожелал остаться в темноте навсегда. В полной темноте. В полной тишине. В холоде равнодушного молчания земли и камня…

Здесь тоже был город, он повторял туннелями улочки, площади, скверы и памятники, спальные районы, железную дорогу и даже промзону. Здесь были и старые районы, и новые нарождающиеся трещины, робко ползущие к своему первому небу.

Я больше не шел впереди.

На уровне моей груди в стене начинался лаз – узкая горизонтальная расщелина. Рядом неумело процарапана стрелка. Осторожно вытянуть руку. Немного проползти вперед. Еще. Еще. Впереди трещина. Невозможно развернуться.

За шиворот капает вода. Бьет настойчиво и тревожно.

С потолка раздался грохот.

Потом он стихает, и снова наступает тишина.

 

Свеча еще долго горит во мраке, несколько долгих дней и ночей. Но тоже гаснет.

Я почувствовал это. Словно ее подпитывала жизнь, последним вздохом забрав с собой свет.

 

Мы клялись встретиться здесь, чтобы не случилось.

Все верно, камень чтит наши клятвы.

Возвращаясь, я не искал правды, скорее проверял надежность своего алиби.

Щурюсь, ибо под землей никогда не надеваю очки, но все равно могу различить, что зал перегорожен четырехметровой глыбой, отколовшейся от потолка и наискось застрявшей между стен. А под ней набились и застыли камни, притершись друг к другу, подобно кораблям, неуклюже застрявших в доках.

Нужно уходить, здесь все ненадежное.

Или здесь только я ненадежен?

Свет меркнет за спиной, вздрогнув на прощание. И сниться мне будет теперь лишь темнота. Без слов, образов и карты. В этой последней вспышке я вдруг вспоминаю, где видел ее лицо. Тогда после обвала, лежа на спине, без движения, сознания и света, я увидел лицо. Ребенок стоял надо мной, почему-то крепко зажмурившись, проделав с нами весь этот путь в темноте, ориентируясь на звуки как неведомый дикий зверек, просачиваясь в такие трещины, на которые даже мы смотрели с опаской. Зачем?

Можно мне с вами? А то мама сегодня допоздна.

 

Ранее бледное утро взбирается на холм.

Она уже стоит там, рядом со стволом дерева, заботливо укрытого в камнях как ладонях.

Вот ее рука тянется вверх, и девочка вешает на чуть опаленную осенью ветку странный брелок, похожий на теннисный шарик. Порыв ветра пока еще робко перебирает ключи в старой связке, зарождая мелодию, словно рассказываю этому миру еще одну не страшную сказку…