Мария Шурухина

maria-shurukhina@yandex.ru

 

Оберег

 

Лес дышал. Слегка шумно и тревожно, суетливо, словно боясь опоздать, не управиться к концу дня со своими лесными заботами. Где-то вдалеке стучал дятел, рассыпая эхо ударов на полверсты окрест. Звучно копошились в траве букашки, неугомонная кукушка не умолкала ни на миг и, казалось, вовсе не знала покоя. По лесу плыл тягучий, приторно-терпкий аромат, от которого кружилась голова, а душа замирала в предвкушении чего-то умиротворяющего, радостного. Стояла середина червеня. Солнцеворот.

Наверное, он так и прошел бы мимо, коли не камень. Шнурок из крепкой бечевки, завязанный надежным узлом, невесть как развязался, камень скользнул по телу и шлепнулся на землю, выпав с изнанки незаправленной рубахи.

Никогда доколе оберег не выказывал подобного непотребства. Он носил его с детства, не снимая, и ни разу до сих пор веревка не развязывалась.

Наклонившись, чтобы подобрать изворотливую каменюку, он пошарил руками по траве. Заметил, что в этом месте она была не такая густая, как везде. Пригляделся внимательнее - так и есть: дерн срезан, а затем приставлен на место. А чуть поодаль обнаружилась яма. Оберег нашелся на самом ее краю, еще немного - скатился бы вниз.

Он присел, забрал камень, заглянул внутрь ямы. Зоркие глаза рассмотрели едва наметившееся движение.

Зверь попал в ловушку - довольно глубокую, скорее всего, на кабана. Попал - и ладно, не его это дело. Кабаны расплодились в этом лесу последнее время.

Не торопясь, насадил камень обратно на бечевку, повесил на шею, завязав концы крепко-накрепко. И уже поднявшись и намереваясь уйти услышал сдавленный, исходивший из глубины ямы, полувсхлип-полустон. Человеческий.

По-пластунски растянувшись возле края, он свесился в яму, окликнул:

- Эй! Кто там? Отзовись!

В затемненном углу завозились, прошептали тонко, пронзительно:

- Я... я здесь.

Девчонка. Эх, угораздило! Видно, мало втолковывали, плохо учили: остерегайся в лесу ловушек, ям охотничьих, дерна пожухлого, землицы нетвердой. Отстала от подружек, увлеклась грибами да ягодами, вот и налетела сгоряча.

- Послушай, - он уже разматывал веревку, притороченную к поясу и чудом прихваченную с собой сегодня, - я тебя вытащу. Потерпи, ладно?

Полутьма всхлипнула.

Спускаться следовало осторожно. Обычно днище подобных ловушек снабжают крепкими заостренными колышками. Слава Сварогу - в этой колышков не было. Он нащупал худенькое дрожащее тельце, подсадил за спину, перекинув холодные руки через свою шею, велел:

- Держись! Сумеешь?

Она сумела. Схватилась так, что не оттащишь вдругорядь. Все жить хотят.

Не такая уж она легкая, как показалось сначала. Вздулись, напряглись реки жил, участилось дыхание. Девчонки все горазды ему на шею вешаться, но подобным образом не всякой дозволено.

Он выбрался наружу, переводя дух, осторожно опустил свою ношу на мягкий малахитовый мох.

Присмотрелся, прищурился от ставшего вдруг после темени яркого света. Так и есть: не малая уже - отроковица. А пригожа! Не беда, что слезы по лицу вместе с грязью размазывает, а нарядно расшитая понёва глиной вымазана. Толстая льняная косища растрепалась, румяные щеки, хорошенький вздернутый носик. Руки чистые, белые, к труду, видать, непривычные. Купеческая аль боярская дочь, не иначе.

Широко распахнулись серые родниковые глаза. Теперь она его рассматривает, кусает в задумчивости алые губы.

Людям он по нраву в любом наряде. Даже в таком: простая некрашеная рубаха навыпуск, залатанные штаны. Для них он всегда моложавый парень, со светлыми, отдающими в рыжину и вьющимися чуть ниже плеч волосами, перехваченными тесемкой на лбу, чтобы не падали на лицо. В лазоревых его глазах отражается бездонное небо.

- Меня Яром кличут, - наклонился к ней, присел на корточки. - А тебя?

- Л-ладой.

Вот и познакомились.

- Сколько ты там просидела? Лучину? Две?

Девчонка потупилась в сторону молодых березок, вздохнула:

- С полудня, почитай, сижу.

Яр присвистнул.

- Голодная, небось?

Она помотала головой.

- У меня снедь в котомке была припрятана. И фляга с водой. А еще ножик отцовский охотничий, огниво, веревка, нитка с иголкою, соли мешочек, мыльный корень сушеный и...

- Ясно, - перебил парень. - А котомка где?

Снова вздохнув, Лада нахмурила густые брови.

- В яме...

- Так что же ты сразу не сказала? - взвился Яр.

- Растерялась...

Она обиженно надула пухлые губки, собираясь, похоже, снова заплакать.

Делать нечего, пришлось снова лезть в ловушку, котомку доставать.

Когда он вылез, Лада стояла на ногах, пытаясь оттереть от глины понёву. Слава Сварогу, косточки, видать, не сломала, только зашиблась маленько. Ничего, до свадьбы заживет.

- Пойдем, провожу до дому. Где живешь-то?

Меньше всего Яр ожидал услышать то, что услышал:

- Не пойду. В лесу останусь. Пущай волки меня сожрут.

Еще и ногой притопнула для убедительности.

Вот ведь... Мора!

А он умаялся. И проголодался. С самого утра в лесу, работы невпроворот. А тут еще всяких девчонок из-под земли вытаскивай!

Повернувшись к ней вполоборота, Яр вымолвил зло:

- Пущай сожрут, не жалко. Счастливо оставаться.

И пошел своей дорогой. Выдержки хватило не оглянуться.

Он был уверен: не успеет отойди на сотню саженей, как девчонка обратно покличет. Вестимо, случилось у нее что, коли в родную избу возвращаться неохота. Да только мыслимо ли ему людские жалобы выслушивать. И так помог, хоть бы отблагодарила!

Ежели не легка дорога, то стоит ли на нее ступать? Тяжело стало у Яра на сердце, будто бы родную сестренку посреди леса бросил. Оберег ни с того ни с сего накалился, жёг грудь каленым железом. Аль показалось...

И пол-лучины не прошел. Вернулся.

Девчонка никуда не ушла. Ведь так и не окликнула его. Гордая. Или дурёха.

Люди бают, будто бы он любую девку разговорить сумеет. Да только выдумки все это - никогда он языком трепать не умел, откуда только слух пошел? Вот и сейчас, что вымолвить не знает.

- Рассказывай, - велел сухо и коротко, - что стряслось-то? Подумаю, чем помочь можно.

Лада нахохлилась, что воробей в ненастье. Вздохнула. Горазда она вздыхать!

- Не любит меня никто.

И замолчала снова.

Терпение у Яра не безграничное.

- Не любит! Ты ври, да не завирайся! На себя посмотри - что тут не любить?

- Не любят, - снова вздохнула, - работать заставляют.

Эка невидаль! И его заставляли. Поначалу невмоготу было, опосля привык. Ныне уж и не мыслит себя без работы.

- Слушай, девка, не томи. Сказывай, как дело было. А покуда сказываешь, пойдем, потихоньку. Нечего рассиживаться - солнце садится.

- Куда пойдем?

- В самую чащу. Там волки непуганые ходят, больно до девок охочие.

Лада встрепенулась, поглядела неласково, котомку на себя дернула. Но пошла. Дурёха.

Пока шли, она разговорилась. Сначала неохотно, потом даже проворно и складно получалось.

- Мамка с батькой у меня о том годе погибли - рыбу удить поехали, попали в омут-водоворот, и сгинули без вести. Родители слыли людьми состоятельными. Раньше жила я в просторном крепком доме, с собственной горницей, с девкой-чернавкою, мне прислуживающей, в почете и уважении.

- Чай, души в тебе не чаяли, работать не заставляли, и дни свои проводила в праздности? - не удержался, подначил Яр.

Она насупилась.

- И что с того? - остановилась даже, приготовившись обороняться.

- Ничего, - котомку на себя потянул, отдавай, мол, донесу. - Дальше сказывай.

- После смерти родителей переменилось все. Забрали меня дед с бабкою к себе в избу простую, неказистую. Дед-то у меня добрый, спокойный человек, а вот бабка... Бабка лютая. Как возьмет хворостину, как отходит по хребту! И за что? Поручили печь затопить - не сумела я. Дров накидала, худо-бедно огонь развела, а заслонку открыть забыла. Закоптила пол избы, мало что не спалила. Никогда-то не топила я печей этих... И сама обожглась, пока возилась.

...Дым, копоть. Пожар. Лес выгорел. Земля покрыта тучным слоем золы, обугленные стволы уцелевших деревьев осиротело тычутся в небо. То тут, то там вспыхивают, дотлевая, червонные головешки. Жуткое зрелище. Но то, что ему предстоит, и того хуже. Кому лес восстанавливать? Яру. У них не меряют время годами, однако помнит он, что отцу в ту пору еле-еле до пояса доставал. Негоже отцу перечить. Он и не перечил. Остался один на один с пожарищем, на стонущую землю лег, руки в стороны раскинул. Сосредоточился, призвал силу, как отец наставлял. Задрожало небо, рухнули недогоревшие деревья, зола столбом поднялась так, что не сразу и прочихаешься. И только. Долго лежал Яр, обнимая, целуя обожженную мать Мокошь, пытаясь возродить в ней угасшую жизнь, вернуть былую силу. Не ладилось. Руки волдырями от ожёгов покрылись. Два раза наблюдал он, как занималась заря. А на третий пришел отец и принес оберег. Баял, будто бы тот из самого осколка алатырь-камня сваян и равных ему не сыщешь во всем белом свете. И уговорил Яра прилежнее стараться.

Коли волшебный камень помогает, отчего не постараться? Опустил он руки в пепел - подернулся пепел дымкой и растаял, обнажив голую растрескавшуюся почву. Обрадовался Яр, принялся стараться пуще прежнего. Велик был пожарище - пепла много, но то ли беда? Да и помощники объявились. Даждьбог посеял смена, Перун полил их водицей небесной, Велес удобрил живительной силой.

Ожила Мокошь, возродилась. Вот только никто не ведывал не гадал, что вместо муравы шелковой, покроется мать-земля цветами невиданными. Пурпурно-лиловыми, пышными, ароматными и целебными. Люди приноровились высушивать листики диковинного цветка и в чай заваривать. Так и прозвали растение - иван-чай...

- И птице голову рубить меня никто не учил, - продолжала меж тем Лада. - Бабка ворчит - иди, мол, в птичник и без куриной тушки не возвращайся. Еще и ощипать заставит... ой, не приведи Сварог. А я в жизни не то, что куренка, мухи не прихлопнула!

- А курятину любишь, - не спросил - уточнил Яр, отводя очередную ветку и пропуская девушку вперед.

- Люблю, ой, люблю. Но ведь столько мороки, а сперва самое страшное - голову снести топором. Как представлю - душа в пятки. В птичник пошла, как не пойти: бабка почище курицы раскудахтается. Схоронилась рядом в сараюшке, да лучину там и просидела. Хватились меня, нашли. Бабка снова за хворостину принялась, а я одно уразумела - не будет мне в избе ихней ни жития, ни покою.

...Олень был молодой, рога только пробились и казались покрытыми молочным, чуть шершавым налетом. Это была его первая весна, и он очень хотел жить. Мешало одно - сломанная нога. Приговор. Такой молодой и сильный, а уже не жилец: на трех ногах далеко не уйдешь. Смилостивятся боги - будет ему скорый конец в зубах хищников, а нет - долгая мучительная смерть от голода и жажды. Яру было искренне жаль невезучего. Побежал к отцу - спаси, мол. Не в моей власти, ответствовал отец. Но в твоей. Раскачать дерево, свалить и добить бедолагу - что может быть проще?

Вовсе это не просто. Почти с седьмицу наблюдал Яр за оленем - не нападут ли волки, не задерет ли медведь? Нет, все напрасно. И он не выдержал: выбрал дуб покрепче, стукнул по нему кулаком изо всей силы. Дуб упал, погребая под собой незадачливое животное.

А через год на том месте грибов полным-полно выросло. И земляники. А под деревом расплодились лесные кролики. Вечный круговорот...

- ...вот я из дому и сбежала, - услышал Яр окончание повествования. - Бабке все не по нраву: и как я со стола крошки сметаю, как взбиваю подушки с периною, как с куделью управляюсь, как хожу, как одеваюсь.

Она остановилась, замешкалась.

- Как думаешь, хватились они меня? Может, ищут, волнуются... Может... вернуться? Что думаешь, Яр?

Вот дурёха. Ну, как есть - дурёха. Яр улыбнулся. Поговариваю, от его улыбки папоротники расцветают. Да только глупости все это - сам он тех цветов доселе не видывал.

Оберег стал тяжел. Веревка давила на шею, камень - на грудь.

Отец сказывал, камень сам выбирает себе хозяина. Или хозяйку. Отдать? Похоже, пришло время.

- Хочешь, я тебе оберег подарю? На счастье. На удачу. От работы не избавит, вестимо, однако сил придает и уверенности. Споро и скоро дело с ним ладится, потому как не простой он, волшебный. Самим Сварогом заговоренный алатырь-камень.

Бечевка развязалась легко. Он протянул камень девчонке на ладони - медвяно-охряный, прозрачный, что слеза, с мелкими вкраплениями воздушных пузырьков внутри и нахохлившимся, застывшим листиком неведомого растения.

- Дивный какой! - от восторга Лада распахнула глаза, потянулась к нему в нетерпении. - Чудесный, теплый, ласковый. Словно Ярило поцеловал!

Он вздрогнул, чуть не выронив оберег. Сравнила, тоже. Выдумщица.

- А ты без защиты как же?

Лишь улыбнулся шире.

- Мне он теперь без надобности.

Впереди замаячил просвет. Раздвинули они последние ветки и вышли на поле. А на другом краю деревня виднеется.

- Твоя, что ли? - кивнул Яр.

- Ой, моя, - удивилась Лада. - А говорил - к волкам...

Он фыркнул от подобного простодушия.

- Нужна ты больно волкам-то! А вот дедке с бабкой - нужна. Глянь, не тебя ли ищут с собаками?

Прищурились оба, пригляделись. Лай, гомон, суета в деревне. И впрямь, ищут, видать.

- Далече не буду провожать. Дойдешь?

- Ой, дойду. Чай, сомневаешься?

- Ни капли, - убедительно мотнул головой.

Отчего-то смутившись и зардевшись, Лада попросила:

- Ты заходи к нам, ладно? Изба наша с краю четвертая. А бабка моя такие пироги печет!

- Приду. И пироги попробую. Но только ежели сама испечешь.

Она засмеялась звонко, как умеют все девчонки - беззаботно, весело. Потом посерьезнела, отошла на пару шагов, поклон поясной сотворила. Догадалась, наконец-то, отблагодарить!

Развернулась и побежала к деревне.

Не успел Яр войти в лес, как из-за березок - любит он подкрадываться! - шагнул навстречу человек. Молвил безо всякого приветствия, хмыкнув в пшеничные усы:

- Всякий раз дивлюсь я на тебя, Ярило. От девок нос воротишь, а они к тебе так и липнут, что пчелки к цветку. Чай, эту тоже уважил?

- Вестимо. Оберег ей твой сосватал. Осерчаешь?

- Брось, - разглаживая бороду, ответствовал человек. - Оберег сам выбирает хозяина. Не впервой.

Ярило ушел, а Велес еще долго смотрел ему вслед.

- Дивно все же, какие чудеса простая окаменелая смола творить способна, - пробормотал он себе под нос. Опосля добавил: - Но ведь и нам во что-то верить надобно.

Тучи сгустились быстро. Торопился Перун, вскачь гнал коней по небосводу. Всяк спешил убраться прочь от нагнетающего тоску, тревожного затишья. Потемнело небо, сплелось на горизонте с золотистым бескрайним полем. Пшеничные колоски наклонили тугие головки, словно пытаясь защитить землю-мать от неведомого. Душный, липкий воздух окутал все окрест.

Внезапно налетел косматый ветер, стукнул с разбегу огородное пугало и, раскачав деревья в лесу, доломал, наконец, ствол подгнившего старого ясеня.

На затянутом ряской пруду расходились круги от первых тяжелых капель.

Начиналась гроза.