Олег Кирчегин

 

Очень хотелось выпить

 

Голова болела. Язык ощущал вкус прокисшей каши и горелой пластмассы. Подташнивало. Очень хотелось выпить.

 

Леха выглянул из своего укрытия за водопроводной трубой и посмотрел на заляпанное строительной грязью слуховое оконце, через которое пробивался по-осеннему тусклый утренний свет. Вылезать из вороха старых одеял и тряпок, нагретых за ночь собственным телом, не хотелось – так бы и лежал неподвижно, разглядывая сквозь сумрак низкий и тесный подвальчик, который, хоть и не был отапливаемым, но находился все же под частным жилым домом. Температура здесь даже в сильные морозы не должна опускаться ниже нулевой отметки.

Вдруг вспомнилась теплотрасса с ее жаркими, а потому перенаселенными колодцами. Там было тепло, а временами весело, там были соседи и чудный, вечно пахнущий пылью ватный матрас. Там было тихо и пристойно, но однажды приехали незнамо откуда на машине шустрые ребятки спортивного вида и поснимали, несмотря на слабые протесты местной общественности, все до единого чугунные крышки от люков. После этого случая владельцы теплосети вдруг озаботились использованием по назначению своего недвижимого имущества. Прижившийся здесь народ с помощью полиции разогнали, чугунные крышки установили заново, не забыв каждую приварить намертво с помощью электросварки. В довершение всего, чуть ли не каждый день вдоль трассы стал проходить ППС–ный патруль, что сделало мечту о постепенном возвращении здешних аборигенов в теплые бетонные норы совсем уж несбыточной.

Были, правда, среди колодцев те, что так и остались обжитыми, но они не могли вместить в себя даже четверти оставшихся без крова людей. Кто-то нашел способ остаться здесь, кто-то нет.

Леха оказался среди тех, кто не выдержал конкуренции.

Осень заканчивалась, пришлось срочно искать новое жилье, и этот непромерзающий до минусов подвальчик оказался настоящей удачей.

 

С такими мыслями пришла грусть. Голова из-за выпитого вечером с Толяном стеклоочистителя заболела с новой силой. Выпить захотелось еще больше.

 

Леха выпростал руку из под тряпья, пошарил в кармане телогрейки. Странно! Он точно помнил, что еще с вечера, на трезвую голову, положил сюда флакончик с боярышниковой настойкой. Флакона не было. Он опустил руку ниже и протиснул два пальца за пояс штанов, где в маленьком кармашке-фестончике носил пятидесятирублевую денежку – заначку на как раз такой вот случай. Кармашек оказался пуст.

«Обшмонали?! Своровали?! Кто? Толян? Не факт...» – Предъявлять претензии кому–либо было бесполезно, поскольку конец вечера Леха помнил весьма смутно и не до конца. Мог и сам достать спьяну, особенно если захотелось гарцануть перед Светкой, а той только дай намек, что не пустой – вытянет все до последней капли-копеечки.

 

Что-то надо было делать, как-то поправляться. В голове начало шуметь совсем уж натурально и, почему-то, скрипуче. Но особенно раздражал то ли привкус, то ли запах горелой пластмассы.

 

Леха вылез на середину помещения, встал на ноги и попытался выпрямиться, насколько позволял низкий потолок подвала. Сразу стало холодно. Попытка согреться, сделав резкие гимнастические движения, ни к чему хорошему не привела – желудок едва не вывернуло наружу вместе с остатками вчерашней скудной закуски.

Пора было делать самое сложное – потихоньку выбираться из подвала и, низко пригнувшись, чтобы, не дай бог, никто не заметил, перебежать по краешку задний дворик, в дальнем углу которого имелась заранее ослабленная и слегка наживленная на обломок гвоздя заборная доска.

 

Леха подошел к слуховому оконцу, внимательно посмотрел сквозь него наружу – нет ли кого, осторожно, чтоб не скрипнуло, открыл. Вместе со свежим воздухом в подвальчик ворвался и ощутимый запах дыма, да и шум стал намного сильнее. Это неспроста! Стало страшно.

Ни от кого уже не скрываясь, Леха выскочил из подвала, сделал несколько торопливых шагов, обернулся и замер как вкопанный.

 

Дом полыхал и трещал что твой новогодний фейерверк. Из окон второго этажа с гуденьем поднимались в небо плотные столбы пламени. На крыше с резкими хлопками взрывалась сверхмодная, привезенная черт знает из какой далекой заграницы черепица. Оконные переплеты с нанесенной несмываемым способом аббревиатурой НГ, то есть негорючие, плавились, пузырились и горели, испуская противно липкий черный дым и запах горелой пластмассы (а Леха-то грешил на незамерзайку!).

По двору в совершенной истерике металась какая-то полуодетая баба и буквально рвала на себе волосы. «Вова! Аня!» Баба то кидалась к самому дому, то отскакивала от жары назад и вообще вела себя глупо и бестолково. Леха не сразу узнал в ней жену хозяина, довольно молодую, обычно ухоженную особу с прямой спиной и надменным выражением лица.

Входная дверь дома вдруг с шумом распахнулась от мощнейшего удара изнутри, и на двор выломился какой-то мужик. Здоровенный такой и солидный наверняка, если б не дикое выражение лица и выпученные в испуге глаза. Леха, так получилось, ни разу не видел до того вживую хозяина дома, так что не мог бы сказать точно. Вот так – машину видел часто, а хозяина нет.

«Вова! Аня!» – баба кинулась к мужику, бросилась на шею, потом отстранилась, засучила ему по груди кулачками. Он же в ответ зашептал ей что-то невнятное, пытаясь обнять и не отпустить от себя.

 

Из-за открытой входной двери вдруг стали ясно слышны звуки, доносящиеся изнутри дома, и сразу стало понятно, что никакие это не скрипы, а истошный собачий визг.

Леха видел этого пса, не очень высокого, но мощного и агрессивного, с широченной грудью и перекатывающимися под короткой шерстью твердокаменными мышцами. Пес был какой-то уникальной бойцовско–охранницкой породы, обладал огромной красной пастью с невероятным количеством длиннющих и острейших зубов. Выгуливали его по улице исключительно в наморднике, и, несмотря на это, не только встречные люди, но даже собаки предпочитали обходить страшную зверюгу далеко стороной.

Сейчас же, судя по звукам, собачке было совсем плохо, а хозяин ее что-то не торопился к любимому псу на выручку.

 

То, что произошло следом, сделалось как-то само собой, неосознанно, что ли.

Леха надвинул поглубже на уши свою куцую шапченку, расстегнул телогрейку (мало ли, вдруг быстро скинуть придется) и, пригнувшись, в несколько длинных прыжков заскочил в распахнутую настежь входную дверь.

Он тут же хлебнул едкого дыма. Дыхание перехватило почти полностью, перед глазами словно бы взорвалась, пребольно ударив по мозгам, ослепительная бело-оранжевая вспышка. У него мгновенно подкосились ноги, и Леха буквально рухнул на пол прихожей, чуть не разбив голову о поднимающиеся на второй этаж бетонные ступени.

Он довольно быстро пришел в себя, но случившееся послужило хорошей наукой – дым вокруг опасен и ядовит, не стоит вдыхать его или даже просто совать наверх голову.

 

Собаку Леха увидел почти сразу же. Ее, по-видимому, готовили к прогулке – были нацеплены ошейник–шлейка и поводок, на тело по случаю прохладной погоды была натянута специальная трикотажная курточка с эмблемами и символикой известной фирмы, намордник же почему-то валялся в стороне. Сразу стала понятна причина проблем, приключившихся с собакой. Поводок, точнее прочный ремень, имел на своем конце петлю, которой и зацепился за случившийся тут же, на беду, металлический кран батареи отопления, а ошейник был снабжен ременным же корсетом, который плотно охватывал грудь и плечи животного, зато сейчас не давал никакой возможности освободиться от себя, как ни тяни и не вырывайся.

Увидев приближающегося чужого человека, пес перестал выть и зыркнул на неожиданного визитера тяжелым недобрым взглядом. Стало страшно до того, что Леха чуть не смылся, напрочь забыв о приведших его сюда благородных мотивах.

Однако пес не двигался с места, смотрел, как теперь казалось, выжидающе и, даже, с надеждой.

– Я вот сейчас подойду и освобожу тебя, а ты, пожалуйста, меня не кусай. Ладно?

Пес не ответил, даже не пошевелился, смотрел настороженно и вроде затравленно. Леха приблизился, на всякий случай прикидывая максимальную длину натянутого поводка, осторожно протянул руку. Пес чуть отстранился, но не отошел и никаких агрессивных намерений вроде бы не проявлял.

Слава богу, карабин оказался с возможностью мгновенного размыкания, надо только взять его в ладонь и оттянуть двумя пальцами стопорящее кольцо. Раз. Щелк. И пленник на свободе!

Пес даже не поверил в первый момент, что его больше не держит в плену ненавистная веревка, скакнул в одну сторону, в другую, вертанул туда–сюда коротким хвостом, коротко хрюкнул удовлетворенно, потом рванулся, было, к выходу, но на полдороге резко затормозил всеми четырьмя лапами, развернулся и замер, словно столб, впечатав тяжелый взгляд в своего недавнего освободителя.

«Ну да», – как-то даже и не удивился Леха, – «его же наверняка учили охранять дом. Всех впускать и никого не выпускать. Или что-то в этом духе».

– Ну, ты чего? Давай уходи! Спасайся!

Пес чуть пригнул голову и вроде как набычился – как бы не прыгнул! Леха на всякий случай сбросил громкость голоса почти до минимума:

– Давай! Иди отсюда! Играть! Гулять! – Леха безуспешно пытался применить на практике свои скудные знания из практической кинологии.

Пес наклонил голову направо, потом налево, потом опять направо, тщетно пытаясь уловить смысл в белиберде, которую явно нес его оппонент, но с места не сдвинулся даже на миллиметр.

«Вот теперь точно, пи...ец!» – не к месту возникла в голове Лехи фраза из слышанного в детстве бородатого анекдота.

 

Кусок потолка обвалился совсем неожиданно, треснулся об пол, развалившись на десятки чадящих и полыхающих головешек, перекрыл путь на выход и едва не придавил собаку.

Пес увернулся испуганно, рванулся, было, на улицу, но, увидав перед собой сплошную стену огня, присел на задние лапы, поджав хвост от ужаса, и тоненько заскулил.

– Спасайся! Вперед! Прыгай!

Видно, услышав знакомое слово, пес подсел еще ниже, потом, словно пружина, разогнулся и махнул всей своей полуцентнерной тушей прямо сквозь огонь. Еще через секунду снаружи послышался радостно-восторженный лай: «Как жить-то хорошо на свете, братцы!»

Леху тоже не нужно было уговаривать. Он, прикрыв полой телогрейки лицо и, на всякий случай, задержав дыханье, припустил на свободу, стараясь не наступать на горячие уголья – не йог же, все таки.

В прихожей он, однако, резко остановился, точно натолкнувшись на невидимое препятствие. Прислушался. Точно! Сверху доносились тихие звуки, больше всего напоминавшие приглушенный плач и всхлипывания. В доме еще кто-то был! Не зря, похоже, та баба снаружи носилась вокруг дома как полоумная.

Снова стало страшно, но уже не так, как в первый раз. Да и сердце колотилось в груди, как бешеное, разгоняя по телу гигантские порции адреналина.

Леха сделал пару шагов вверх по лестнице, потом, спасаясь от удушливого дыма, опустился на четвереньки, а на верхнюю площадку поднялся уже чуть ли не ползком. Здесь, у пола, дышать можно было почти сносно, но, начиная с полуметра повыше, из комнат полз, точно плотный ворсяной ковер, сплошной слой густого темно–серого дыма.

Плач отсюда слышался совсем явственно, и Леха пополз на звук, ото всей души надеясь, что малыши окажутся в ближайшей из комнат.

Они действительно оказались там. Спрятались под кроватью – все маленькие дети от больших бед всегда пытаются спрятаться под кроватью. Двое: девчушка лет пяти–шести и мальчонка годом–двумя помладше.

– Аня и Вова? – Малыши смотрели на незнакомого дядьку настороженно, но и с надеждой тоже.

Леха подлез поближе в тесное подкроватное пространство, вытянул руку, подгреб к себе сначала одного, затем другую, расположив головками на мягком телогреечном рукаве, как на подушке. Затем кое-как попытался вытереть слезы. Два тельца дрожали, словно в ознобе, но постепенно успокоились, чувствуя уверенность в действиях и голосе взрослого.

– Ну, вот и хорошо. А сейчас мы вместе поползем на выход: Аня впереди, как самая старшая, Володя следом, а я подстрахую сзади. Ничего не бойтесь и не останавливайтесь. Только головы кверху не поднимайте.

 

Он появился в дверном проеме как супергерой, примерно такой, как памятник солдату–освободителю в Берлине, в Трептов-парке. Перемазанный сажей, усталый, но зато с двумя детьми в двух руках! И мальчик, и девочка доверчиво жались к плечам своего спасителя. А он, вышагивая гордо, смотрел на мир слегка снисходительно и самому себе казался очень сильным и добрым.

 

Хозяин дома куда-то пропал – убежал, наверное, встречать пожарные машины, наполняющие окрестность фиолетовыми сполохами и громом сирен.

Женщина же была здесь. Сначала замерла от неожиданности, потом, разглядев детей, буквально бросилась навстречу. Схватила на руки одного, затем другого, крутила их, разглядывая со всех сторон, то плача, то бестолково интересуясь о здоровье и самочувствии. Потом обратила внимание на Леху, подбежала, попыталась, было, встать на колени, да он не дал. Тогда она бросилась ему на шею и исцеловала всего: лоб, щеки, подбородок, пару раз даже попалось в губы. Потом опять убежала к детям и уже не отходила от них.

 

Двор как-то быстро наполнился людьми и машинами. Разматывались шланги, кто-то куда-то деловито бежал, кто-то командовал, кто-то лил воду на огонь.

Буквально через полчаса все было кончено. Пожар потушен. Счастливую мамашу с детьми увезла «Скорая помощь».

А Леха все стоял на одном месте и глупо улыбался, снова и снова переживая прикосновения к своему лицу мягких женских губ.

 

– Ты кто? Что тебе нужно?

Хозяин дома, тот самый здоровый мужик, появился откуда-то сбоку, наверное, оторвался от разговора с двумя пожарниками, маячившими в той же стороне.

«Наверное, отблагодарить хочет за детей. Скорей всего денег предложит. Ну, так не надо мне. Главное малыши целы», – смущенно подумал Леха, а потому вслух лишь скромно попросил:

– Мне бы выпить. Немного.

Вместо ответа мужик с короткого замаха засадил апперкотом в челюсть. Окружающий мир перед глазами Лехи перевернулся вверх тормашками, и недавний спаситель всего человечества рухнул навзничь.

Кто-то спросил кого-то:

– Ты за что его?

– За дело! Я, понимаешь, дом потерял, чуть детей не лишился. А этот, сволочь, пришел и выпить просит.

Ответ прозвучал убедительно, а потому вполне логично был сопровожден ударом ноги по телу скрючившегося на земле противника. Били со всей силы, но расчетливо, стараясь попасть острым носком ботинка ближе к правому боку и точнехонько под ребра. Дикая боль взорвала организм изнутри, отодвинув и растворив сознание, а потому последовавших следом за первым пинков Леха уже не почувствовал.

 

Пришел в себя Леха от холода, оцепенения в руках и ногах, тупой боли во всем теле и оттого, что кто-то громко дышал ему в лицо. Он попытался приоткрыть глаза. Снаружи кто-то радостно взвизгнул и, вдруг, начал старательно вылизывать его физиономию. Леха попытался отстраниться, но не тут то было. Вылизывания и взвизгивания отнюдь не прекратились. Он вслепую пошарил руками, нащупал собачий ошейник, оперся об него, приподнялся, сначала усевшись на земле, а потом с трудом встал на ноги.

Леху трясло от холода, пришлось запахнуть телогрейку и застегнуть ее на все пуговицы, а затем долго и тщательно растирать друг о дружку вконец окоченевшие ладони. Пес терпеливо сидел напротив, и на его морде читалось явное удовольствие оттого, что удалось привести в чувство недавно приобретенного друга.

– Эге, братец, похоже, ты мне только что жизнь спас. А то бы окочурился прямо здесь. Как тебя звать-то? Шарик? Бобик? Нет, наверно что–нибудь благородное, на иностранный манер, типа, Шарль–Аэротон Тринадцатый? А?

Собачья морда напротив раскрылась в совсем уж широченной улыбке, а хвост сделал несколько быстрых махов из стороны в сторону. По-видимому, шутка про имена понравилась.

Леха прошелся взглядом по опустевшему двору, отметив машинально закрытую входную дверь в дом и висящий на ней навесной замок.

– Да, делать здесь совершенно нечего. Пойдем, что ли!

Собака сначала пошла вслед за Лехой, но потом заоглядывалась, остановилась, повернула назад.

– Ага, понимаю. На тебе же дом, хозяйство. Охранять надо... Давай–ка, я тебе вот тут оконце в подвал открою. Там не холодно. Если что, не замерзнешь. А я на теплотрассу... Ну, прощай, друг! Даст бог, еще свидимся.

 

Теплотрасса встретила Леху знакомыми запахами и вечной, но негромкой суетой. Толян оказался на месте – он вообще крайне редко покидал свое теплое убежище. Барыжил понемногу нестандартными бутылками, пустыми пивными банками и чем-то еще по мелочи. Приемные пункты такое добро не брали в малых количествах, вот и несли люди Толяну товар со значительной скидкой. Он накапливал, время от времени звоня кому-то по старенькому дешевому телефону. Приезжал старик на раздолбанном Москвиче–каблучке, забирал хабар и подолгу рядился с Толяном о сумме оплаты.

– Есть, чем поправиться? – Вопрос Лехи не оказался неожиданным.

– Вчерашняя незамерзайка кончилась, но есть кое-что получше. – С этими словами собеседник торжественно извлек из стоящего на полу ящика двухлитровую бутыль с плотно навинченной, опломбированной крышкой.

– Это что? Растворитель?

– Ты что? – Обиделся Толян. – Читай на обороте. Видишь, написано: «Состав. Спирт 95%».

Леха на всякий случай тоже прочитал этикетку. Его не раз предупреждали, что спирт может быть и метиловым, и вот тот-то, метиловый, пить ни в коем случае нельзя.

Здесь же, перед словом спирт хотя и стояло какое-то совершенно нечитаемое длиннющее слово, но метил в нем никак не упоминался ни целиком, ни частями.

– В долг дашь? – Леха с трудом унял дрожь в руках, возникшую по прочтении магического слова спирт.

– Если нахвоста возьмешь.

– Согласен.

Толян написал в своей записной книжке число, явно превосходившее стоимость целой бутылки спирта. Леха почувствовал себя обманутым уже не в первый раз за сегодняшний день, но чиниться не стал.

Ящик был перевернут, накрыт газеткой. Сверху расположились два несвежих, но достаточно чистых стакана, пластиковая бутылка с водопроводной водой, половинка батона и целлофановый пакет с парой разрезанных на дольки соленых огурцов. Вот это уже была настоящая роскошь!

– У нас тут прям кафе какое-то! – Леха, почувствовав вдохновение, потянулся к двухлитровке с заветным напитком.

– Бери выше! Ресторан. Метрополь! – Толян довольно заржал, оценив шутку приятеля.

Пробка с бутылки слетела, словно соловей с березовой ветки, и по помещению разлился благородный запах алкоголя. Аромат, правда, слегка нарушался обертонами то ли бензина, то ли ацетона, но право, господа, кто в наше время обращает внимание на такие мелочи.

– Как будем пить? Разбавим, или по-фронтовому? – Круглый край бутылочного горлышка на мгновение замер над стаканом, готовым принять внутрь себя живительную влагу.

– Давай по-фронтовому!

– По сто пятьдесят?

– Ага.

Жидкость скользнула вниз, заполнив стаканы ровно на три четверти, уровень в уровень. Сообщающиеся сосуды, да и только!

– Ну, ты мастер, – восхищенно хохотнул Толян и пододвинул в сторону Лехи бутыль с водой для запивки.

Леха выпрямился на своем стуле, замер в этакой позе сфинкса. В правой руке на уровне глаз стакан со спиртом. Левая аккуратно держит наготове пластик с водой. Открыл рот. Одним быстрым, но ровным потоком влил содержимое стакана прямо вглубь пересохшего горла. Напрягшись, замер, чтобы случайно не вздохнуть. Потом жадными глотками отправил туда же грамм триста воды. Подождал немного, прислушиваясь к блаженному жару начавшему разливаться по телу. Вернул на стол опустевшую тару. Откинулся в истоме на спинку стула, сквозь полуприкрытые веки наблюдая, как те же самые манипуляции проделывает и его товарищ.

Хорошо!

 

Страшная боль возникла из ниоткуда. Растеклась по организму, скрючивая и выворачивая суставы. Потом сконцентрировалась острой резью где-то в районе печенки и сделалась совсем уж невыносимой. Леха попытался вдохнуть побольше воздуха, но это не удалось. Он катался по полу, крича и зовя на помощь, но звуки застревали в горле. Он хватался за бок руками, пытаясь нащупать боль и вытолкнуть, отпихнуть ее подальше от организма, но это помогало слабо, точнее не помогало вовсе.

Наконец, пришло понимание: не надо толкаться и отстраняться, надо, наоборот, замереть неподвижно, чтобы и боль замерла и остановилась в одной точке, и вот тогда можно обмануть ее, потихонечку отстранившись, оттолкнувшись и отодвинувшись в сторону.

Попробуем. Осторожненько...

«Ппах!» – едва слышно хлопнуло где-то на макушке головы, и словно в невидимом надпространстве открылась наружу невидимая же дверца.

Получилось!

Леха отодвинулся подальше от бесполезного тела вместе с его ненавистной и надоевшей болью. Осмотрелся вокруг, немного удивляясь резкости и четкости зрения, которому совсем не мешало почти полное отсутствие освещения. Поглядел на ящик–стол с остатками немудреной закуски и полупустой распечатанной бутылкой. Непорядок! Надо бы закрыть, чтоб не выветрилось. Вон и пробка, лежит на полу красивая, красная, с изображением желтой черепушки наверху и перекрещенными под ней костями. Кстати, такой же значок есть и на этикетке. Интересно...

«А как там Толян?» – Леха попытался подвинуться в сторону товарища.

Оказалось, что сделать это совсем не трудно, надо лишь не забывать о своем умении летать. А дальше, достаточно подумать о том, куда тебе надо и немедленно начинаешь двигаться в нужном направлении.

Толян лежал неподвижно в странной, нелепо вывернутой позе, с открытым ртом и по-дурацки выпученными глазами. Живой ли?

Оглядываться на себя не хотелось, и Леха полетел вверх, легко преодолев бетонную плиту перекрытия и тонкую земляную насыпь поверх нее. Он остановился метрах в пятидесяти над землей, посмотрел вниз на пустырь, укрытый тонюсеньким покрывалом первого снега, на кусты с почти облетевшей к зиме листвой, на никогда не замерзающую прямую полоску земли над прогревающей ее теплотрассой, на поблескивающую сквозь темноту огоньками панораму близкого города.

Стало грустно, легко и тихо.

И сквозь эту тишину начал пробиваться неровный зудящий гул, как будто вдалеке работает, медленно приближаясь, паровой котел или немаленьких размеров турбина.

Собственно, этот звук был здесь рядом всегда, просто как-то не обращал на себя внимания.

Леха огляделся вокруг, пытаясь разглядеть источник шума, и очень скоро увидел ее. Огромная воронка, закручивая спиралями воздух вокруг себя, располагалась прямо в небе, требовательно шумела и властно притягивала к себе. Леха некоторое время сопротивлялся, стараясь задержать в памяти окружающий вид, но это быстро надоело, и он расслабился, безвольно отдаваясь все ускоряющемуся потоку.

 

Он попал внутрь черного тоннеля с искрящимися точками вдоль стен и полетел вперед, все более и более ускоряясь.

 

Полет был долгим. Леха постепенно начал привыкать к нему. Подумал даже, что, наверное, это и есть вечность...

 

Его выбросило в теплый воздух под ласковые лучи южного солнца. Яркий свет на минуту ослепил. Но тело само сделало необходимые движения, сгруппировалось, и он мягко приземлился на обе согнутые ноги, погрузившись босыми ступнями в мягкий белый с легкою желтинкою песок.

Где-то невдалеке был берег моря. А тут был остров. Причем, остров его собственный, персональный – это Леха почему-то знал точно.

Здесь снова была гравитация, и это было привычно и приятно.

Леха осмотрелся вокруг, пытаясь оценить окружающий вид и удивляясь новым, весьма странным, но удобным свойствам своего зрения. Он видел окружающий мир одновременно целиком и в деталях, изначально не останавливаясь на чем-то конкретном, но имея возможность разглядеть каждую частичку виденного в мельчайших подробностях. И вот тогда это, один раз увиденное, уже никуда не девалось из цельной картины. Мир как будто проявлялся вокруг, с каждым взглядом становясь все ярче, контрастнее и подробнее. Теперь можно все было видеть и близко, и далеко с поразительной четкостью. А если хотелось разглядеть какую-то деталь покрупнее, то можно было просто приблизить взгляд, наподобие того, как мы приближаем и удаляем изображение, поворачивая кольцо на объективе фотоаппарата.

 

Сначала Леха захотел рассмотреть небо, солнце и горлышко трубы, по которой он попал сюда. Ничего подобного не было и в помине. Небосвод был чистым, голубым и чуточку белесым от прозрачности и свежести окружающего воздуха. Солнца также не было видно, только плотный поток тепловых лучей приятно грел кожу. Выход тоннеля не наблюдался, но, несомненно, он был где-то здесь, рядом, возможно перемещаясь в пространстве, потому что время от времени по нему прибывали новые пассажиры: кто-то из них, подобно Лехе, приземлялся на собственные острова, но некоторые, кувыркаясь и ругаясь, падали с размаху прямо в море.

Он пригляделся к этому морю повнимательнее, и ему стало не по себе. Оно не было морем в полном смысле этого слова, потому что целиком состояло из одной сплошной толщи огня, и в этом огне извиваясь и корчась, жарились все те, для кого не предусмотрено было своего островка спасительной суши. Они толкались и боролись меж собой, пытаясь утянуть противников в глубину, царапались и наступали друг другу на головы и плечи. Они кричали, и эти крики, почти не слышные отсюда, сливались в единый заунывный утробный стон.

Лехе стало дурно и жутко от вида этой, разливающейся вокруг стихии, целиком состоящей из одной лишь боли и нескончаемых страданий.

Ему вдруг стало жалко этих несчастных. Он подошел к краю своего островка в надежде протянуть руку, чтоб поделиться маленьким кусочком суши хотя бы с кем-то из этих людей.

Он едва успел отпрянуть назад!

Десятки когтистых рук, многократно вытянувшись, рванулись к нему. Искаженные злыми гримасами лица приблизились к поверхности, не в силах вырваться наружу, и в выражении этих лиц читалась только огромная ненависть да злорадное желание ухватить доверчивую жертву, утащить к себе в жгучую огненную геенну и поскорее насладиться началом чужих незаслуженных страданий.

Леха с трудом перевел дыхание и торопливо перекрестился.

 

Несколько капель раскаленной плазмы из кипящего моря упали на песок, зашипели, подпрыгивая от переполнявшей их энергии и пожирая по ходу движения желтоватые крупинки, потом упрыгали назад в пучину, оставив после себя неровные ямки и заметно увеличившись в размерах.

Это обстоятельство заставило Леху повнимательнее приглядеться и к своему острову, и к другим, тем на которые попадали прибывающие сюда люди.

 

Как оказалось, это не были острова в полном смысле этого слова – скорей они представляли собой куски неизвестной легкой породы, плавающие по поверхности моря на манер надувных мячиков. Их разъедало и плавило снизу огнем, они постепенно уменьшались в размерах, пока не исчезали совсем. Но, одновременно, их легким ветром относило к берегу, и многие достигали его. В этом случае у находящихся на их поверхности людей появлялась возможность спастись, перешагнув с плавучего острова на твердую землю.

 

Берег был прочным и основательным, тянувшимся в обе стороны почти по прямой линии до самого горизонта. Всю его кромку занимал неширокий, метров в пятьдесят, не более, каменный пляж. Далее, насколько хватало глаз, простирался луг, заросший низенькой, очень мягкой на вид нежно–зеленой травкой, по которой, наверное, очень приятно было шагать босиком. Там цвели цветы и порхали бабочки. И где-то там же начиналось множество тропинок, которые постепенно, соединяясь друг с другом, превращались в одну широкую дорогу, полого поднимавшуюся по склону холма. По этой дороге неспешно шагало множество людей, и все они направлялись к городу.

 

Отсюда было не разглядеть в деталях, но Леха и так знал точно, что это за место.

Город счастья и общей гармонии, пожалуй, так правильнее всего было его назвать.

Здесь люди жили, трудились, творили, учились и отдыхали. При этом каждый, даже самый маленький из жителей занимался исключительно своим любимым делом, порой меняя его по собственному желанию, иной раз, объединяясь с товарищами, а то, наоборот, уединяясь ото всех, чтобы искать и находить все новые грани совершенства.

Удастся ли туда попасть, Леха пока не знал, а потому снова переключил внимание на вещи более близкие и непосредственно касающиеся его самого.

 

Он снова перевел взгляд на острова, точнее на самый большой из них. Это действительно была часть земной тверди, а не какая-то там плавающая штука. Остров был просторный, почти плоский, правильной круглой формы, если смотреть сверху. Со всех сторон он обрывался в море невысокими, но отвесными скалами, а с берегом был соединен добротно сделанным каменным мостом, который охраняли два огромных, намного выше человеческого роста, древних воина в сверкающих на солнце кованых доспехах.

Посредине острова находился самый настоящий православный храм, белые стены которого напоминали искрящиеся на солнце глыбы чистейшего сахара, а переливающиеся золотом купола вызывали ассоциации с прозрачными каплями свежего меда.

Люди, попадающие на остров, а надо заметить, что таких было немало, сначала непременно заходили в храм. Через некоторое время они появлялись с другой стороны, двигаясь прерывистой цепочкой через мост и дальше, по широкой дороге за горизонт, к сверкающему городу.

 

В этот момент Леху как будто осенило! Он посмотрел вокруг. И ожидаемо увидел чуть в отдалении еще два больших круглых острова. На одном, устремляя минареты в небо, располагалась мечеть, другой украшали затейливые узоры на стенах синагоги.

 

Все оказалось так просто, естественно и знакомо.

Чтобы сейчас не мучиться неизвестностью, надо было вовремя всего лишь выбрать свой путь и, медленно ли, быстро – неважно, главное, не отступая следовать по нему.

Остров с храмом был до обидного близок, но только не было возможности хоть что–либо исправить, чтобы попасть на него.

 

Леха опустил взгляд и, вдруг, наткнулся на знакомое лицо.

То оказалась старушка, тетя Капа. Ее недавно похоронили, а до того она жила в одном из дворов, в который по своим нехитрым надобностям ему часто приходилось заглядывать. Там на углу стояла большая площадка для мусорных баков, на которую, если не посещать ее регулярно, норовил положить глаз кто-нибудь из пришлых бездомных, так что Леха заходил туда по нескольку раз на дню и неплохо знал местных обитателей.

Тетя Капа жила вместе с мужем, которого все в округе называли дядя Миша. Жили они скромно и тихо на первом этаже. Говорят, раньше они оба работали на заводе, но после выхода на пенсию дядя Миша подрядился в ЖЭКе работать дворником. С рассветом каждого дня он выходил на улицу, шебуршать широченной метлой, а в начале зимы обязательно сооружал из снега и заливал водой горку для окрестных детишек. Дети постепенно вырастали, у них появлялись собственные дети, но для всех он так и оставался всегда дядей Мишей. Два месяца назад его не стало, а очень скоро вслед за мужем засобиралась и она. На похороны к обоим пришло много самого разного народу, и всем было жаль, что этот мир покинули такие хорошие светлые люди.

Островок тети Капы был такой же, как Лехин по размерам, но по весу значительно меньше, из-за чего почти не тонул и уверенно плыл к берегу, подгоняемый попутным ветерком. До цели осталось совсем немного, и там, молодой и сильный, поджидал дядя Миша, готовый подхватить на руки свою такую же помолодевшую жену и подругу.

 

С его собственным Лехиным островком дело обстояло значительно хуже – если изначально он был такой же легкий, почти невесомый и чистый, то за годы, прожитые хозяином, он покрылся тяжелой и толстой коростой грехов, соблазнов и просто глупостей. Даже каждое бранное и матерное слово, произнесенное Лехой при жизни, прилипало грязно–серой песчинкой и хоть немного тянуло вниз. Были, правда, здесь же и все добрые дела – летали вокруг белыми облачками, силясь зацепиться, приподнять вверх или подтолкнуть ближе к берегу. Помогало это слабо, и факт оставался фактом: островок медленно, но верно шел ко дну.

 

«А что с Толяном?!» – вопрос, возникший в мозгу, был так очевиден, что даже как-то стыдно стало. Леха посмотрел вокруг и едва разглядел своего недавнего приятеля, настолько далеко от берега находился его остров.

У Толяна все было плохо.

Суша под его ногами стремительно уходила вниз, на глазах уменьшаясь в размерах. Да оно и понятно (почему-то Леха совершенно не удивился этому пониманию) – груз грехов здесь был значительно больше. Особенно тяготила, в буквальном смысле этого слова, привычка подворовывать у своих.

«Вон и пятидесятирублевка моя заначенная нашлась, – подумал Леха с грустью. – Если б не потерялась, глядишь, и пожил бы еще немного».

Между тем, островок под ногами Толяна съежился до совсем уж крохотной кочки. Тот заметался, крича и выпучивая глаза от страха, то падая с плачем на колени, а то размахивая кулаками и адресуя кому-то обиды и проклятья.

Вот первые языки пламени коснулись голых ступней, и сразу же десятки жадных рук рванулись вверх вдоль тела, вцепляясь в кожу. Толян завыл, совсем уж по звериному. Его опрокинули, потянули вниз, и через секунду все было кончено.

 

От увиденного Лехе стало не по себе. Кожа как от озноба покрылась мелкими противными пупырышками.

Он встал на четвереньки, осторожно пододвинулся к самому краю и попытался оценить, как быстро его островок погружается в горячую пучину. Еще можно было прикинуть скорость движения и расстояние до берега, но и без долгих расчетов было понятно: запаса плавучести едва ли хватит до половины пути.

Берег был таким близким и совершенно недостижимым!

 

Леха в бессильном изнеможении опустился на песок. Он понял, что все кончено.

Он снова вспомнил Толяна, последний вой, униженные слезы. Стало противно.

«А вот хрен вам! – Вдруг погрозил он своим невидимым недоброжелателям. – Такого вы от меня не дождетесь!»

Что теперь делать? Как и кому молиться, если ты никогда в жизни этого не делал? Хотелось лишь одного – принять достойно и молча начало своих вечных мук. А дальше как бог даст.

 

«Встань!» – Как будто голос произнес в самом центре черепной коробки. Леха даже не понял, что произошло, повертел головой – вокруг никого не было.

«Встань и иди!»

Леха на всякий случай подчинился, поднялся на ноги и сделал пару шагов в направлении берега.

 

«А! Вон оно что!»

Он узнал их сразу же. Обоих – мальчика и девочку, которых совсем недавно спас на пожаре. Точнее, это конечно были не они сами, а их души, души спасенных и вполне живых. Они как бы парили в воздухе, и их ноги чуть-чуть не касались глади огненного моря. Рядом, как водится, бестолково суетилась их молодая мамаша.

Но, самое интересное, дети были не одни – следом нестройной колонной выстроились друг за другом новые души: души их еще не родившихся детей, внуков, правнуков и так далее. Не до седьмого ли колена?!

И даже не это было самое замечательное – все эти спасенные родственники держали в своих руках узенький, в полдоски, довольно хлипкий, но его персональный, Лехин мостик, тянувшийся отсюда прямо до самого берега.

Конечно, это была не самая удобная переправа, предстояло еще пройти по ней, удержав равновесие и не споткнувшись.

Но это был шанс! Самый настоящий стопроцентный шанс на спасение.

 

Леха осторожно ступил на мостик, затем сделал первый шаг.

Хрупкая конструкция зашаталась, но выдержала.

Он сделал еще один шаг, затем еще...