ПУТЬ СКВОЗЬ СЕВЕР

 

Короткое северное лето почти исчерпало себя. Я оглядел пики наших выцветших палаток, протоптанные дорожки во мху и подумал, что скоро вновь пойдет дождь. Два месяца на плоских равнинах подарили мне кашель, но никак не ответ на мучавший вопрос: кто и зачем выложил эти лабиринты из камня много лет назад?..

Не исключено, конечно, что их назначение менялось. В начале времен лабиринты могли использовать для промысловой магии, затем пришел культ мертвых, а еще через столетия на том же самом месте кто-то начал восхвалять богов, закружились хороводы... Ибо знание, давным-давно заключенное в камне, было уже утрачено, а место все еще оставалось в памяти. И вряд ли где-нибудь под небом еще жил тот последний человек, что носил в себе иную правду и мог предостеречь или возразить, а не молчаливо покоится под каким-нибудь камнем...

Я вздохнул.

Меня поражало единство тех причудливых сооружений, невзирая на большие расстояния и далекие берега – каждый лабиринт был сложен из некрупных валунов и напоминал овал, внутри которого переплетались затейливые ходы, ведущие к его центру, настолько узкие, что там могла поместиться лишь одна ступня. Это походило на отпечаток пальца какого-нибудь великана или бога, случайно коснувшегося тундры, ибо основу всех каменных линий составляли две спирали, развернутые во внутреннюю и внешнюю подковы. При этом радиальная и круговая стенки пересекались, лишая конструкцию выхода, рисуя в ее центре крест.

Сидя в отсветах костра, мы, как и поколения студентов до и после нас, мечтали, предлагая свои решения загадки лабиринта, и те версии были от великих до смешных, они сыпались как искры, и так же быстро гасли. Не помогло даже то, что мы почти случайно получили разрешение разобрать один из лабиринтов, и, вскрыв пласт земли под заветными камнями, с волнением рассматривали, просеивали каждый дюйм, однако ничего не нашли, лишь пережженную кость да несколько осколков каменных орудий. Стыдно признаться, но в итоге мы могли лишь констатировать: лабиринт так и остался неприступным. Наверно все дело в том, что мы никак не могли понять, сродниться с этим суровым краем, для нас это все еще была просто земля, поросшая брусникой, разноцветным мхом, да странными деревьями, едва достигающими колен взрослого человека…

Солнце низко висело у горизонта, превращая все время в один бесконечный нечленимый день, пока я упрямо вышагивал среди тропинок из камня. Если идти строго по бороздкам, то через какое-то время выйдешь там же, где и вошел. В лабиринтах чаще всего 12 спиралей, как цикл из двенадцати лет.

А что потом?..

Завершив круг, я сел, а потом и вовсе лег, раскинув руки, обнимая просторы. Раньше люди были умнее, они не тратили время и силы на бесполезные занятия, значит, у лабиринта была и есть истинная цель. Но с другой стороны в древние времена преобладало не логическое, а образное мышление… Я грезил, глядя в низкое заполярное небо, такое тонкое и хрупкое по сравнению с привычной нам синей южной бездной. Может быть, все дело в затяжных полярных днях? И это блуждающее у горизонта солнце могло привить в людях мысль о спиралях лабиринта?..

Вообще ощущения от тундры, можно сравнить с ощущениями от моря. Она бескрайняя, манящая, простая и непостижимая одновременно… Ее можно полюбить раз и навсегда, а можно – сгинуть, но равнодушным, тундра не оставляет никого…

Капли дождя прервали мои размышления.

Спасаюсь под тентом палатки, бросив прощальный взгляд на равнины, где гладь озера теперь мерцала от частых капель. Силуэты дальних гор и деревьев размыты по бледному как бумага небу, и кажется, что я смотрю на картину, забытую кем-то на стене, а не застыл где-то на краю материка.

В полном смирении слушаю, как капли стучат день, другой.

Здесь на Севере все иначе, жизнь делится совсем на другие отрезки. Здесь все кругом как на ладони, стоит лишь подняться на сопку или гребень – и на десятки километров взору открываются просторы с кружевами озер, речек, ручьев. И солнце идет за тобою следом, словно из одной сказки в другую, с брусничного ковра на каменный и обратно, но стоит помнить, что неправильных случайных людей тундра отторгает, закрывается от них и пугает…

Кто-то резко откинул промокший полог палатки, словно стукнув в мою дверь.

– Ты! – Радостно вырвалось у меня.

Он кивнул, как ни в чем не бывало, как будто несколько месяцев или лет не разделяло мгновения наших встреч. Его появление невозможно было предугадать: я встречал его на сложных перевалах, в каменной пустыне, где ручей журчит глубоко под ногами, и уже на вторые сутки ты словно сходишь с ума от того, что не можешь до него дотянуться, встречал в заброшенном поселке, на железнодорожной ветке, направленной в некуда после обвала... Как он угадывал? Не знаю, я никогда не брал у него контакты для поддержания незримой телефонной связи, позволяя бесконечности сводить наши судьбы в какой-нибудь точке на краю мира, оставляя этот маячок для удачи. Впервые я встретил его на вершине возле ледника, худой и загорелый, он складывал горкой россыпь плоских валунов.

– Зря стараетесь, – сказал я. – Здесь ее никто не увидит.

Он пожал плечами, пряча улыбку:

– А у тебя разве нет просьбы к небу?

Настала моя очередь пожать плечами. Положив последний камень, он назвался:

– Игар.

– Игорь? – недоуменно переспросил я и тоже представился. – Стас.

– Стась, – повторил он, задумчиво глядя куда-то сквозь меня.

Да нет же, нет, еще тогда подумал я, что за глупость?.. У него проблемы со слухом? Доказывая свою правду, я увязался за Игаром, попутно жалуясь на свою молодость, на тесные рамки тогда еще школьной парты, а он говорил, что жизнь не обязательно мерить годами. Вот так слово за слово он и увел меня с собою на Север, где, если верить ему, сплелось воедино живое и не живое, нерукотворное и созданное человеком – все это было сглажено морем и ветрами, низким небом и льдами, где сложно было провести грань между восходом и закатом, и где даже чудеса порой принимались, как должное…

Как давно это было?

Я наскоро выбрался из палатки, было свежо и сыро. На плечи Игара накинут все тот же неопределенного цвета плащ с капюшоном. И этот плащ всегда нервировал меня – темный, тяжелый, почти неподвижный, со множеством карманов на подкладке. Их не было видно, но я точно знал – они есть, ибо не может человек каждый раз из ниоткуда вытаскивать нужную ему вещь и убирать в никуда... Пока я размышлял, Игар уже сложил небольшой костер под котелком и замер, молчаливо предлагая мне присесть рядом. Несколько секунд мы оба слушали, как стучат по гнутым березкам последние капли. Игар помешивал прутиком отвар в котелке.

– Как натоптали… – произнес он, наконец. – Даже нечего в чай замешать. Сколько же вы здесь?

– Месяца два, потом я уже не считал.

– Зря, так можно стать оседлым человеком, – качая головой, он рассматривал сдвинутые нами камни, растревоженный мох и бледные нахохлившиеся палатки. – Нашли, что искали?

– Нет, – я встрепенулся. – Может, ты знаешь?

На меня напало вдохновение, жестикулируя, я рассказывал про тропинки, крестообразную структуру лабиринта, упомянул предназначение, историю, пересказал пару легенд и, наконец, выдохнул.

Он слушал и молчал, я думал, что уже не ответит, но услышал:

– Ты видишь следствие, Стась.

Игар запустил пальцы куда-то под плащ и подцепил камень. Белесый и округлый он напомнил мне плоскую луну. Игар же коротко размахнулся и бросил его в озеро. По неподвижной шелковой грани побежали круги. Я завороженно уставился на них.

– Следствие, значит…

– Они все откуда-то пришли, ничто не могло просто вырасти на этой земле без причины.

– И ты знаешь, где был этот, ну… первый камень?

Я не выдержал и улыбнулся. Он меня одернул:

– Зря смеешься. Лабиринты издревле почитались, как указатели на близость чего-то неизведанного, непонятного, вокруг которого материя и время как бы тоже начинают вести себя неправильно, а порой даже сворачиваться в такие вот складки… – Игар замолчал, его взгляд стал чуть нездешним.

А я в тот момент подумал, что образ спирали в том или ином виде пронизывает все мироздание, словно написанный кем-то код, заложенный в фундамент всего живого и неживого, и тем самым как бы подтверждающий единство нашего мира. А может и не только нашего.

– Мне нужно попасть туда, – выдавил я, едва скрывая дрожь нетерпения.

– Это далеко.

Игар шевельнулся, вновь долго и основательно перебирал содержимое многочисленных невидимых карманов, зашитых под плащом, наконец, извлек клочок плотной бумаги. И протянул мне. Его находка оказалась старым, заломленным с краю фото. В черно-белой двумерной картинке я опознал остров.

– Где он?

Игар неопределенно махнул рукой:

– Спросишь – рыбаки отвезут. Только не говори зачем. Он все суеверны. По привычке.

Я смотрел и смотрел на черный зрачок лабиринта, притаившегося на этой неизведанной суровой земле. Он словно наблюдал за мной, а я – за ним.

– Там есть еще что-нибудь?

– Рыбаки говорят – виднеется что-то похожее на церковь.

– Так ты не был там? – я удивлен и разочарован. – Может вместе?

– Рано еще.

У меня дух перехватило: неужели он предлагает мне испытание? Хочет, чтобы я попытался продержаться хотя бы несколько дней на острове, отрезанном от мира, от тепла людей и их слов. И тогда… Он возьмет меня, познавшего в этом отлучении и одиночестве какую-то свою особую тайну, бродить по миру, таким же свободным, а не связанным по рукам и ногам обстоятельствами, обещаниями и желаниями… Я сглотнул:

– Значит, продержаться?

Он кивнул, допивая чай, затоптал костерок и словно бы подмигнул:

– Только не затягивай с этим.

– А вдруг…

– Никто не знает всего на свете, Стась, – успокоил он меня. – Если бы это было возможно – сам мир был бы другим.

В знак согласия я молча дохлебал слегка горьковатый чай и сказал ему напоследок:

– Бог даст – еще свидимся.

Игар вздрогнул, тон его голоса был каким-то непривычно серьезным:

– Так здесь не бывает, Стась…

 

Солнце уже ненадолго закатывалось за горизонт и снова выныривало, не давая сумеркам сгуститься. Признаю, я тоже не сразу собрался. Сначала думал, потом опять пошел дождь, потом сильным приливом разворотило пристань, потом еще что-то было и еще… Но каждую бледную ночь черный зрачок лабиринта как нездешняя луна пристально смотрел мне в самую душу и словно бы ждал, когда я снова буду готов обратиться к нему.

Игар ушел, он всегда как-то незаметно исчезал, когда на горизонте пропадала последняя веха-пирамидка из камней. Можно было заметить, как он прежде несколько раз оборачивался, словно бы прикидывал расстояние или так своеобразно прощался. И пропадал.

По выработанной месяцами привычке я продолжал забредать то в один то в другой лабиринт с разным настроением и мыслями, но все они были пусты, как покинутые кем-то морские раковины. Мое время тоже истекало, палаточный лагерь незаметно начал таять, словно снег под лучами весеннего солнца, тропинки ручьи растекались от него все дальше и дальше и вели на вокзалы и дороги. Солнце устало бродило у горизонта, и казалось сломанным как стрелки обычных часов. Я шел к берегу. Ветер гнал мне навстречу низкие волны, серые от поднятого со дна песка.

Рыбака я заприметил еще издали, он тоже увидел меня и не спешил отплывать.

– Приветствую, – начал я негромко.

– Как далеко на этот раз?

– На остров.

Рыбак присвистнул:

– Погода портится.

– Я ненадолго. Заберете меня через недельку?

Он качает головой:

– Не годится. Весь остров за пару часов обойти можно. У меня брат через два дня пройдет мимо. Станет невмоготу – заберись на камень, он увидит. Я предупрежу.

– Не беспокойтесь. Я выдержу.

– Как знаешь, – он замялся. – Только там нет ничего. Кусок суши, с которого море слизало даже камни.

– Мне фотографии заказали. Попробую подработать напоследок.

И мы оба пожимаем плечами, словно бы не поверив друг другу.

Сидя в лодке, я смотрел вдаль, где блестели миражи, создаваемые воздухом и водой, пристроив в ногах рюкзак, пытался понять: что я жду от предстоящего путешествия, страх или восторг играют мелодию на моих натянутых нервах?.. Но все чувства словно бы спали. Неужели бродяжничество просто стало моей новой сутью, растворилось в крови, засело в мыслях… Незаметно разделило потоки людей, чтобы в любой, пусть даже самой удаленной точке мире, кто-то продолжал складывать пирамидки или все те же лабиринты из нужного камня. Для кого эти вехи?..

– За легендой послали?

Я вздрогнул и нехотя произнес:

– Здесь у каждого камня или пня своя легенда. Зачем плыть далеко?

Рыбак усмехнулся:

– На том острове есть лабиринт, правда, мхом он почти весь зарос, но ходят слухи – он чем-то отличается от тех, что тянутся вдоль побережья, – и, поняв, что мои глаза загорелись совсем уж нездоровым интересом в совокупности с румянцем, продолжил. – А еще говорят – очень давно к острову прибило лодку, а в ней были едва живые отец и сын, которого он первый раз взял с собой в море. И мальчишка, коснувшись твердой земли, бросился вперед с одним желанием: убежать куда-нибудь подальше от бурлящей и темной воды за спиной. И когда на его пути оказался большой лабиринт, выложенный из странных плоских камней, мальчик не сразу осознал, что он теперь не убегает, а движется по спирали, следуя древним тропкам лабиринта. А еще, что не в силах остановиться или повернуть. Отец поспешил за ним, но остров быстро заволокло туманом, а сама земля словно бы изменила свои очертания. Вокруг него поднялись и заскользили тени. Тогда он еще видел силуэт сына, но когда ветер согнал туман – все рассеялось. И мальчишки, сидящего на камне, уже не было, лишь вертикально поставленный темный валун застыл в центре лабиринта. А может его-то он с горя и принял за сына... Напрасно отец выкрикивал его имя. Он не вернулся. Тогда отец сложил на острове часовню и больше не возвращался в те края… А фотографы или такие как ты, наоборот тянутся сюда, надеясь разглядеть что-то в тумане…

Я поежился.

Ну почему нельзя было мне это рассказать прежде, чем отойти от берега?

– Пожалуй, я подумаю насчет пары дней и вашего брата…

– То-то же, – усмехнулся рыбак, направляя лодку к большому валуну у подножия острова. – Ты запомни: у лабиринта есть только вход, а где выход непонятно. По крайне мере так их видим мы. Я бы ни за какие деньги там не остался.

Я мгновенно почувствовал, как ужас его слов подобно сквозняку коснулся моей шеи, до того надежно укатанной шарфом. Игар был прав – не стоило говорить, куда и зачем я направляюсь. Возможно, именно из-за обилия живущих во мне страхов я и не годился ему в напарники, блуждая в трех пусть и карликовых соснах.

Озираясь, я сделал первый неуверенный шаг.

Глубоко вдохнул, но ветер здесь пах как обычно: солью, йодом и водорослями, те же округлые сопки и камни – наследие древнего ледника, что оставил после себя лишь узкую сглаженную полоску земли, едва заметную над волнами. Увы, рыбак не солгал – остров на самом деле был мал. Чуть правее обнаружилась и заброшенная церковь, небольшая, скорее часовня, сложенная из валунов и дерева, на соленом ветру ставшего серебристо-серым как рыбья чешуя. Недолго думая, я забрался внутрь часовни, под плохо пригнанной доской пола мне открылся лаз, а в тупике, в своеобразном подвале-келье на мое счастье было сухо, и, пристроив рюкзак под головой, я задремал на пару часов под убаюкивающий шум ветра и шорох сизой темноты.

 

Между тем на остров спустился туман, влажный и плотный он пролился как глазурь, покрыл тонким слоем каждый камень. Мне ничего не оставалось, как забраться на крышу часовни и наблюдать, как земля становится единой с морем и небом, и как три или даже четыре старых еще деревянных креста поднялись над этой белой равниной, словно кривыми стежками сшивая две неравные половины моего нового пристанища.

Прислонившись спиной к деревянному чешуйчатому куполу, я пристально разглядывал густое марево тумана. Сквозь его неоднородное тело иногда проглядывали кривые березки или валуны. А вон там на одной из проталин камни сгрудились и торчат, как надгробные камни…

Я вздрогнул от подобных мыслей, но туман уже сам стер видения.

Поерзав и перебравшись туда, где несущие купол опоры торчали как ребра, я вполне удобно устроился на одной из них и продолжил созерцать. Меня все еще клонило в сон, наверно общечеловеческое время указывало далеко за полночь, но мои биологические часы давно сместились, и по ощущениям на них словно бы навеки застыло примерно восемь вечера. Однако я не сдавался, ибо казалось, стоит мне хотя бы на секунду закрыть глаза – случится что-то важное. Туман, не обращая внимания на мои потуги, все так же неторопливо плавал над островом, временами чудилось, будто я ослеп и ничего не вижу ни перед собой, ни в небе. Однако тело не посылало тревожных сигналов. Иногда туман чуть рассеивался, и в эти круглые полыньи я заглядывал с жадностью и нетерпением, словно ребенок в замочную скважину.

Но туман так же быстро сгущался.

В мире царила абсолютная тишина, шел дождь, но я его не слышал – капли беззвучно касалась старого дерева. И в этом странном состоянии мне показалось, что туман вдруг снова расступился. В его почти идеально круглое пятно я увидел поле с редкими валунами среди трав, серебристо-деревянную крышу сарая, поросшего мхом, от которого тянуло вечностью и спокойствием. Видел кого-то, кто, заложив руки за голову, лежал там, и, глядя в черное небо, с такой же жадностью смотрел на меня, темным и острым силуэтом проступившего в белой круглой пелене высоко в небе.

В тот миг и я, и он завороженно застыли, словно боясь вспугнуть это хрупкое единение двух далеких судеб. Внезапно он вздохнул так тяжело, что мне тоже стало невообразимо тоскливо. Я не успел ответить или понять до конца причину его горя, как туман сомкнул занавес, возвращая шум дождя, запах соли в студеном воздухе и шаткость моего положения на опоре, что чуть прогнулась под весом моего живого тела.

Испугавшись, я очнулся, и это пробуждение далось мне тяжело, ибо туман исчез, и остров внизу был вновь лишь узкой и безымянной полоской земли, что едва виднелась над волнами.

 

Вскоре, набив карманы сухарями, я все же решил обойти остров.

На мое удивление лабиринт оказался огромен, он раскинулся узором почти на всей площади приподнявшейся над морем тверди, сплетаясь лишь в ведомом ему центре. И словно чего-то ждал.

Старые кресты смотрели теперь мне в спину, и было непонятно обозначают ли они границу святой земли или наоборот не дают тропинкам лабиринта разрастись и захватить весь остров или всю землю целиком. За карликовыми кустами я неожиданно для себя обнаружил мостки, такие же серебристо-серые и деревянные как церковь. Кто их построил? Они тоже огибали остров и одновременно не давали мне коснуться камня. Я даже вздрогнул: это походило на застывшее во времени полотно странной схватки: мостки под прямым углом пересекали спирали, перечеркивая каждую петлю лабиринта, в центре которого как стрела торчал узкий вертикальный камень.

Живой мир вообще не должен иметь прямых линий…

Пройдя немного по мосткам, я не выдержал и ступил обратно на землю. Лабиринт тревожно щурился в мою сторону, мысли роились, выхватывая детали – то странный куст, то лишний камень. В итоге я аккуратно опустился на колени и вытащил один из них, оставив влажную как рану ямку в теле лабиринта. Но вокруг было по-прежнему тихо, лабиринт либо обиделся на мои действия, либо посчитал, что чудес на сегодня итак достаточно. А может он просто затаился, прикинувшись вполне обычным островом на старом фото. Кто же знал…

 

Наверху выл ветер, я сидел в своем подвале-келье и перекатывал на ладони округлый белый камень, что взял из лабиринта. Дождь заполнил остров до краев, я же рассматривал свою плоскую луну в редких крапинах слюды, трепетно изучая ее неровные бока кончиками пальцев, а еще раньше сделал зарубку на доске, что успешно провел свой первый день. Один.

Смотрел, вертел, смотрел.

Разглядел трещинку, такую знакомую, словно кто-то сидел на опоре возле купола, болтая ногами над туманом. Вздрогнув, я выронил камень. Рванулся из подвала вверх, едва втиснулся в узкий лаз, вырвался из недр часовни, выдохнул и замер. Над островом застыла ночь. Сморгнув, судорожно нащупал пальцами свою зарубку на доске – по-прежнему одна, хотя кто знает, какими отрезками я мерил свое время. Не может быть. С трудом сделал два шага прочь от часовни. Смог что-то разглядеть в этом сумраке и даже опознать. Низкий деревянный сарай, с зеленым мхом на крыше.

Наверно я сплю.

Но у сна существуют вполне зримые границы.

Там на крыше нет никого, не надо проверять, умоляю! Крадусь, лезу, нет, не на сарай, на полюбившуюся мне опору возле чешуйчатого купола. Смотрю сверху. Да, он там, лежит на крыше сарая, заложив руки за голову и глядя в черное небо, в котором все неподвижно, неизменно, оттуда тянет постоянством и сыростью, как из бездонной пещеры.

Хочу окликнуть его, но губы дрожат.

Он чего-то ждет, ждет, что его луна должна взойти над острыми зубцами скал и елей. И она проступает медленно, раздвигая своим светом секунды, и бледная дорожка тянется от нее до самой крыши, до босых пяток мальчишки, застывшего среди серебристых бревен старой крыши. И он знает и я, что в эти темные, одинокие ночи луна почему-то светит особенно ярко…

Он думает – эта белая дорога ведет в оба конца. И он наверно… мог бы дойти по ней до самой луны… Подставить лесенку и выбраться наружу сквозь это ровную дыру… Он же откуда-то взялся… в этом мире…

Я дышу рывками.

Что это за легенда? Что я выдумал, где моя логика?

Шорох.

Вздрогнув, я едва не свалился вниз.

Тот на крыше тоже резко подобрался, напрягся, готовый в любом момент прыгнуть вниз и бежать.

Шепот, неуверенный, негромкий:

– Хигар!.. Ты там?

Какая-то тоска шевельнулась в груди, словно бы он когда-то забыл свое имя и принял это как лекарство.

– Я уже говорил, – второй силуэт поднялся над крышей, изогнулся, скользнул тенью по козырьку, – не выходи смотреть на луну. Когда она круглая.

– Почему?

Я ни жив, ни мертв, я словно распят на своей балке как на кресте и боюсь шевельнуться. Вижу тех двоих ясно и четко, хоть сейчас подходи, здоровайся. Это прошлое, будущее? Лабиринт изменил меня, провел по своим тропам и настроил на другое восприятие, словно канал переключил?..

А мальчишки продолжают перешептываться:

– Потому что, если долго смотреть на луну – увидишь на ней свою тень.

– Разве где-то еще нет моей тени? На траве, на камнях… Что в этом плохого?

– Если увидишь свою тень на полной луне, тогда и сам станешь тенью – плоской острой и темной как чернила.

Хигар не ответил. Вздохнул.

– Врешь ты все, Альрик…

Тот едва заметно нахмурился:

– Тень – это ты, словно срез, сделанный временем, как круги, что расходятся на воде или пеньках. Но тень должна быть очень близко к тебе или еще лучше – внутри, иначе… тебя будет очень легко подменить. И… никто никогда не поймет, где ты настоящий.

Слова застыли в воздухе облачком инея.

Названный Хигаром опустил голову:

– Мне кажется... Что однажды небо просто стало другим, и земля под ногами тоже стала чужой. И люди… изменились.

– И ты считаешь, что все это осталось там? – палец тянется в небо. – Скажем, на другой стороне луны?

– Может быть.

– Не может, – Альрик подается вперед, задумчиво глядя тому другому мальчишке в глаза: вдруг в нем на самом деле есть что-то неправильное, что-то чуждое затаилось внутри, заставляя смотреть на луну… Вдруг его душа тоже другая?

– Может… – Хигар запнулся, – я просто не на том круге проснулся?..

Он поднимается, протягивает руки, всем телом тянется туда, где шепчутся ели, где раздувается парусом туча, тянется так отчаянно, словно уверен, что я здесь тоже наверняка протяну ему руку…

– Что ты творишь?

– Хочу найти место, где я настоящий!

Хигар ловко прыгает с крыши сарая и бежит туда, где сходится в точку узор множества линий, сейчас спящих глубоко во влажном мху, но по-прежнему не мертвых… Альрик не отстает, он явно старше, он хватает его за плечо:

– Не смей этого делать!

Он дергает сильнее, мальчишка катится кубарем по траве, Альрик нависает над ним:

– Твое место и время здесь, ты должен стать историей, отпустив будущее.

– Нет!

Хигар корчится на земле, мальчишки сцепились и катаются в серебристой пыли. Один вырывается и снова бежит, и вот уже влажный мох пружинит под его ногами. В него можно провалиться сразу по колено. А еще ему попадаются камни, округлые, выложенные длинными рядами, серыми тропинками среди низкорослой зелени, но именно сейчас они больше похожи на трещины. Зацепится за них взгляд, уйдет кружить – можно не вернуться, можно провалиться сквозь них. Стать тенью.

Хочешь?

Хигар замирает.

Второй мальчишка тоже застыл на мнимой границе и не смеет ступить за нее. Кричит:

– Ты готов скитаться, как тень? В мире, где движется время, а камни охладели и застыли?

 

Я все же свалился со своей балки, кто знает – к чему снится падение? К полной потере контроля над своими эмоциями и действиями? К боязни трудных жизненных ситуаций? Я сидел, орал и утирал кровь с ладоней и коленей. Шторм ушел на материк, небо очистились от туч, и стало светлее. Все еще шмыгая носом, я завертел головой и направился по прямой к тому месту, где ступил на этот проклятый островок.

Взобрался на камень. Размахивал руками.

По внутренним ощущениям шел второй день, но море уныло плескалось до горизонта, не вырисовывая передо мной перспектив. Промерзший насквозь, я вернулся, слазал в подвал и достал круглый камень. Намек понят – я должен вернуть его, чтобы вернули меня. Сунул негнущиеся пальцы в карман вместе с камнем. Четыре креста как конвой проводили меня взглядом. Я шел по деревянным мосткам, напрягая память – в какой же момент я оступился?

Назло мне мох приподнялся, пропитанный дождем и вполне довольный жизнью. Я стиснул зубы, а сделав согласно мосткам полный обход своих излишне пустынных владений – вернулся на то же самое место. Камень недвусмысленно оттягивал карман. Я разозлился. Как мне вообще пришла в голову идея – остаться на острове? Почему я не усомнился в ней, почему решил, что она адекватна?.. В течение своего многовекового существования люди научились не очень-то доверять голосам в голове. Зато не научились доверять голосам снаружи все той же головы.

Игар!

Ну же, давай, появись, поговорим!

 

Три зарубке на доске, проверяю их пальцами.

Море спокойно, вытянулось в линию. Кровь на руках высохла и ссыпалась рыжим песком. Я неподвижен как валун, на котором сижу. Рыдаю, когда идет дождь, отгородившись крестами от лабиринта. Иногда, когда клочья тумана рассеиваются, вижу как где-то далеко-далеко возле выцветшего пика палатки, кто-то, сидя у костра, кидает камень, и по водной шелковой глади бегут бесконечные волны. А рядом тот другой завороженно рассматривает старое фото. И кивает, соглашаясь.

Прекрати!

– Не смей этого делать! – кричу уже я, срывая голос, кричу самому себе и всем тем, кто забыл, как это страшно, когда заглядываешь за грань. – Пусть идет и ищет сам! Как обещал…

Вздрагиваю. Вот он, Игар, словно стоит передо мной в тумане, все тот же босоногий мальчишка, напяливший на себя странный плащ…

– Нет, это твой путь, свой я уже отметил и прошел до конца…

И он до боли знакомо неопределенно махает рукой, и я вижу острые неживые грани, сложенные из плоских камней, цепью растянувшиеся поперек острова, уходящие под воду и продолжающиеся уже где-то там, на большой земле, петляющие по оврагам и долинам, по перевалам и каменным пустыням…

– Хватит! Я не готов, прости! Я ошибся в себе.

Туман сгущается, стирая видения, расправляя белое полотно нового мира, где дождь вновь нарисует серую полосу одинокого острова, перечеркнутого старыми деревянными крестами.

 

Еще зарубка.

Я иду к часовне, чтобы выскрести из углов последние остатки сухарей.

Мне чудится, что вместо того, чтобы касаться земли, я медленно воспаряю над туманом, а сами острова, как каменные скрижали, как страницы, вырванные из книг, смешались в серых лужах где-то позади, все покрытые странными символами. Кто их теперь способен прочесть?..

– Может быть, ты и прав, – шепчет кто-то в тумане.

Знаю:

– Альрик! Но почему?

Он вздрагивает, он какой-то тусклый, как луч холодного рассвета:

– Правду говорят друг другу лишь равные. А сколько теней может породить один лабиринт, один камень?..

 

Еще зарубка, перечеркнувшая прежние.

Вот этот серый валун сюда, этот сюда, еще один здесь, еще один там, что будет? Наверно ничего. Эти земли давно поседели от камней, от бесконечных узоров в поисках выхода.

Кто бы не зашел в лабиринт – это уже навсегда. Сколько бы лет ты не топтал бесконечные тропы северных красот – никуда не деться от манящего зова тундры…

Есть ли способ запереть лабиринт? Есть ли способ забыть?

Где-то далеко Игар качает головой и идет по-прежнему вдаль, словно седой иглой пронзая очередную точку на карте, чтобы сложить на вершине новую веху, зацепить чью-то душу, увести сюда же на Север…

Но… здесь нет алтаря, только небо от края до края.

И черный камень в центре лабиринта – как стрелки, сведенные в полдень.

Хочешь?

В какое время ты хочешь вернуться?..

В какое?

Я?

 

Еще зарубка, дрогнувшей рукой.

Я кое-что придумал.

Тот острый камень, весь в трещинах и бороздках, которые можно словно бы пальцами читать, мои замершие черные стрелки – они оживут. Солнце гуляет низко, совсем скоро пропадет – и стрелки дрогнут, расколовшись, дадут слабую тень. Мое время сдвинется с места. Нужно лишь точку отметить камнем. Подвести к ней тропинку-узор…

Запах северного моря, такой соленый и одновременно желанный.

Уже совсем скоро.

А ветер шепчет: это не может быть правдой, это уже стало прошлым.

Но я знаю, и Игар знает и тот босоногий мальчишка на крыше.

Мы все его тени.

Где-то камень сорвался и катится вниз, ударяясь ритмично, как стук далекого сердца. Где-то чайки кричат, провожая и встречая. Колокол…

Ты можешь выбрать…

Кто?

Я?

Место, куда ты хочешь попасть.

Вот уж спросили…

 

Я вижу, как передо мной вырастает гряда, вижу живую точку костра на привале. Совсем недалеко, лишь пару километров.

А на проверку – обман зрения, характерный для северных широт.

– Почему ты так упрямо меряешь все своими привычными отрезками? Здесь так не бывает…

Кто это говорит?

Я?..

Тяжелый плащ ложится на плечи, пальцы сразу же находят карманы, о, да никогда в них не сомневался. И в том, что где-то там, у старой ели, трещины раздирают камень, и он истекает бледной кровью из свежей раны.

А тот случайный человек подле меня повторяет:

– Мне бы воды…

Воды? Нет, только не этой…

Что-то тянет карман. Достаю округлый бледный камень в крапинах слюды.

Когда больше не сможешь…

Найди, кому его передать.

Словно соглашаясь, я опускаюсь на колени, складывая горкой россыпь плоских валунов, что должна смотреть точно на север...

– Зря стараетесь, ее здесь никто не увидит.

Но я улыбаюсь, я знаю, что прав. Что можно бросить тень на каждое время, на любое из времен. Мы все – это он, это я. Тени одного лабиринта.

 

Адрес для обратной связи: an.shlosser@gmail.com