Владимир Гораль

Куэнтиста

Сказка о Сказочнике

 

Санта-Вайу, славное название придумал какой-то конкистадор, приютившему мою персону местечку. Звучит, словно вопль буйного алкаша, получившего по затылку пустой бутылкой. Весь городок, две, образующие равносторонний крест, улицы. В центре католический храм, вокруг старинные каменные, времён испанского владычества, пустующие дома. Вся настоящая жизнь в порту, да в переполненных детьми и стариками бедняцких лачугах на окраине. Старый город давно выглядел заброшенным. Оживал он, как ни странно это звучит, в канун Дня мёртвых в самом начале ноября. Санта-Вайу наполняли толпы хмельных ряженых. Безумный цветной ураган по имени Карнавал бушевал на его улочках. Зомби и скелеты танцевали под грохот барабанов. Городок утопал в смехе, весёлом женском визге, оранжевых ноготках и отдающих ацетоном жёлтых астрах. По утрам на улицах вповалку лежали тела беспробудно спящих людей. Вместо лиц, выбеленные мукой, страшно-весёлые черепа. Сине-багровые, «инсультные»  физиономии «живых мертвецов». Тёплый морской бриз катал по земле высокие и блестящие, лиловые и чёрные цилиндры. Солнце играло в зеркальных осколках, вшитых в пёструю ткань костюмов, да пустые картонные упаковки от выпитого вина валялись по всей округе.

Попал я в эту экзотику не по своей воле. Капитан предпоследнего судна, на котором мне довелось трудиться, оказался исключительным негодяем. На заходе в Гамбург все свободные от вахт, как обычно, сошли на берег. А на обратном пути  встретился мне у проходной наш кок, малаец Ахмет. Я-то, умник, успел записать его в исламисты, а на поверку именно он моим единственным другом оказался.

Прижал меня малаец в тёмном углу за портовой проходной, и шепчет горячо на своём корявом английском:

     – Не ходи на борт, Майкл. Полицай тебя за решётку брать хочет. У кэпа героин нашли! Много! Кэп полицай сказал, что ты, Майкл, русский мафия. Семью его запугал, героин возить заставил. Я сам слышал. Врёт! Ой, врёт, пёс неверный! Невинный человек зря губит.

Я Ахмету сразу поверил, он человек прямой, бесхитростный, по-идиотски шутить не станет. Дело труба! Кто таков, матрос Мишка? Кому нужен? Российскому консулу? Даже не смешно! Жены, детей нет. Денег на адвоката нет. Вся родня, друзья-детдомовцы. Закатают лет на пятнадцать,  никто и не вспомнит о мнимом мафиози, русском гастарбайтере.

Повезло мне тогда! Вижу, у дальнего причала знакомый танкер стоит. Я на нём пару лет назад в Венесуэлу ходил. Поднялся на борт. Капитан танкера, испанец Хуан, сразу меня признал, обрадовался. В экипаж с ходу принял, и в ту же ночь мы в Южную Америку отчалили. В конце перехода, утром, на подходе к Каракасу  Хуан вызвал меня к себе в каюту.  Я давно ожидал неприятных известий. Так и вышло.

 Капитан, красный от злости, сидел за столом.

     – Что же, русский, друзей подставляешь? – не поднимая глаз, с трудом сдерживая гнев, прошипел испанец. – От Интерпола сбежал, и со своей наркотой ко мне на борт явился?

    – Это меня подставили, синьор капитан! – как мог спокойно, ответил я. – Вы же опытный человек, в людях разбираетесь, да и со мной не первый месяц знакомы. Ну, какой из нищего матроса Мигеля  наркоборон?

    – Да, действительно, –  смягчился Хуан. – На мафиози ты не тянешь.

 В тот же вечер, получив расчёт у доброго Хуана, покинул я Каракас на рыбацкой шхуне. Отправился подальше, в самую карибскую глушь. А что? Парни из Интерпола элита, они пожить любят. Джеймс Бонды по захолустьям не работают. Что им там ловить? Ни тебе женщин роскошных, ни гостиниц пятизвёздных, ни ресторанов мишленовских.

 

 В Санта-Вайу перекрестили меня в Миге Куэнтиста. А что? Подходящая кличка для беглого уголовника, Мишка Сказочник. Тощий, высохший, почерневший в лучах тропического солнца,  двадцативосьмилетний бродяга. Неприкаянный беглец из безумно далёкой и не представимой, как снег в Аду, России.

В юности гадала мне цыганка по левой руке.

    – У тебя редкий знак, красавец! Созвездие Южный крест над самой линией жизни. Большой талант! Удача! Поклонники! Денег с тебя не возьму. За то лишь, что держала тебя за руку, будет и мне счастье.

    – Врала чавела!

Английский я выучил в детстве. Начитался книг о морских приключениях, забредил далёкими океанами, вот и выучил. А испанский, вообще, легче английского оказался. В Санта-Вайу, первым делом свёл я знакомство с местной портовой братией. Вечерком подошёл к костру, вежливо поздоровался, за знакомство выпить-закусить предложил учтиво, вот дружба и завязалась. Креолы, да испанцы, только с виду лихие. В большинстве своём народ они дружелюбный, даже сердечный. Гнилых людей за версту чуют. Если же ты нормальный неудачник, то и живи себе спокойно. Долю посильную в «общак» вноси, да другим жить не мешай. А кто ты? Каким ветром тебя занесло? Об этом никто не спросит. Не в чести любопытство в каторжных краях!

На новом месте я освоился быстро. Книжки для развлечения общества пересказывать начал. По-русски у меня это всегда славно выходило. Правда, тут по-испански пришлось. Но ничего, справился. Однажды я книжные истории про пиратов неграм-докерам излагать начал, так через час-другой «береговое братство» со всего порта к нашему костерку подтянулось. Народ мои байки о морях, корсарах и набитых золотом испанских каравеллах с разинутыми ртами слушал. Тем более что происходили эти абордажи-грабежи каких-то четыре – пять веков назад в этих самых местах. А уж, когда великих французов, Дюма, Мопассана со Стендалем пересказывать стал, тут и дамы местные из лачуг своих подтянулись. Закутаются в шали-платки до самых глаз, и слушают замерев. По моей воле слезу в нужных местах пускают. Так и повелось, портовые стали постоянно меня приглашать книжные байки травить. Вместо гонорара уважение, а также выпивка и закуска. Хорошо ещё, что до алкоголя я не большой охотник, а то спился бы от щедрот креольских к чертям испанским.

Поселился я у Санчеса, местного рыбака и моего самого благодарного слушателя. Жил старик  вдвоём со своей прехорошенькой внучкой, девятилетней мулаточкой по имени Эва. Денег за комнату он с меня не брал, даже слышать не хотел. Больше того, кормил, как родного.

    – Ты, Миге настоящий  куэнтиста, – говорил Санчес, – редкий, талантливый человек. Истории сочиняешь, вся округа радуется. Таких людей, один на миллион. Нам простакам, вас сказочников беречь надо. 

Откуда я свои истории брал, никто не догадывался. Совестно мне было признаться. Своему старику я помогал как мог. Сети чинил, дом на пару с Эвой прибирал. Иной раз на промысел марлина  в рыбацкой лодке с Санчесом выходил. Прямо как в «Старике и море». Только я третьим в этой компании. Считай на правах Хэмингуэя.

Мне в ту ночь нездоровилось, бросало то в жар, то в холод. Но хуже всего, что мучили дикие кошмары. Будто бы я не я, а сумасшедший маньяк-убийца. Похитил целую толпу чужих жён с детьми и ночью на лодке Санчеса в море вывез. Отплыл подальше от берега и по одной женщине или ребёнку за борт бросаю, морских людоедов балую. Вокруг  тьма непроглядная. За бортом, в неверном свете кормового фонаря то и дело жуткая акулья пасть над чёрной водой распахивается. Мелькают, в шесть рядов, перемазанные кровавой слизью частоколы кривых белесых клыков. И чувствую я при этом, что сидят в моём теле сразу два человека. Один полон сострадания, терзают его дикие рыдания, страшные крики детей и женщин, а другой, нелюдь, этим же наслаждается.

Очнулся утром, голова гудит храмовым колоколом, да и горло прихватило. Старик меня к столу зовёт:

     – Миге, завтрак готов!

А я с трудом отвечаю:

    – Мучас грасиас! Завтракайте с Эвой без меня, абуэло[1]. Что-то нет аппетита.

Санчес таким ответом не удовлетворился. Пощупал лоб, заглянул в воспалённые глаза и сокрушённо вздыхает:

     – А ведь у тебя Антилка, мучачо! Лет сорок этой заразы в наших краях не встречалось. Сколько народу эта хворь к Барону Субботе[2] отправила, не счесть. Да только в шестидесятом году монашки из Красного креста прививки всем подряд колоть начали, вот Антилка через год и пропала. Теперь эта зараза тебя за дёшево не отпустит.  С нею не забалуешь, серьёзная она синьора.

Кто бы мог подумать, что у этого, провонявшего рыбой и ромом деда сердце из чистого золота. Под грязной рогожей грубости, стыдясь как слабости, прятал он свою нежность. Неделю я валялся без чувств. Старик выхаживал меня, словно родного внука. Пичкал порошками и пилюлями из местной аптеки. Насильно кормил мерзкой лечебной похлёбкой, отваром из молодого осьминога и красных коралловых водорослей. Да только всё зря. Сорокаградусный Ад лихорадки сжигал меня заживо.

    – Не отступает проклятая хворь! Без преподобной Мамбо не обойтись! – устав бороться, озабочено заявил  Санчес.

Я не на шутку перепугался и спрашиваю:

     – Преподобная? Мне что, уже исповедоваться пора?

    – Не бойся, – усмехнулся Санчес. – Мамбо родом с Гаити. Ей хоть и тридцати нет, но она уже самая уважаемая женщина в городе, настоятельница католического прихода. Когда надо, люди вспоминают, что Мамбо ещё и посвящённая Вуду. Если молитвы бессильны, помогает Барон Сегеди,  всеблагой повелитель мёртвых, а также его мудрая супруга, матушка Бриджит. Мамбо обряды  Вуду с детства знает, она многим помогла, и детям, и взрослым. Что тут плохого? Говорят, сам Папа Римский это одобряет. Между прочим,  Мамбо тоже твои сказки любит. Я её часто, закутанную в платок,  у костра в толпе других женщин примечаю.

Мамбо явилась в стариковскую хижину в девственно белом,  лёгком летнем бурнусе до пят. На голове роскошный тюрбан из алого с золотом шёлка. Никогда и нигде не видел я такой великолепной  чернокожей красавицы. Стройная, высокая. Огромные карие глаза, точёные строгие черты лица, приметы отпрыска неведомого благородного рода.

Ну, так что же? Мне, в тогдашнем состоянии, было не до красавиц. По крайней мере, я так думал. Гаитянка подошла к моему изголовью и присела на заботливо подставленный Санчесом стул.

    – Ты уверен, что хочешь жить, Мигель Куэнтиста? – задала она мне странный вопрос.

Я не нашёл сил для ответа, только изобразил улыбку, похожую на жалостную гримасу нищего.

    – Я вижу у тебя на груди серебряный ортодоксальный крест, – продолжала Мамбо. – Какой ты нации, Мигель? Серб? Румын? Русский?

    – Я русский моряк, синьора Мамбо, –  прошептал я пересохшими от жара губами.

Каким-то волшебным образом, словно из воздуха, в руках у гаитянки появилась серебристая плоская фляжка.

    – Выпей! Это лечебная  настойка. На какое-то время она поможет, – произнесла женщина. – Это хорошо, что ты христианин. Я тоже, но католичка. Его Святейшество относится к ортодоксам,  как к родным братьям. Впрочем, он приветствует и посвящённых Вуду.  Почему нет, если их силы служат добру.

Пока Мамбо произносила эти слова, я успел отпить пару глотков из её фляжки. Жидкий огонь, смесь спирта и кайенского перца, обжёг гортань и пищевод. Адское пойло устроило в моём животе дикую свистопляску. Позабыв о бессилии, я подскочил и уселся на матрасе с выпученными глазами.

   – Ну вот, тебе уже лучше, – отметила гаитянка.

На красиво очерченных губах появилась и исчезла детская озорная усмешка.

Боль от ожога пропала, через минуту начал спадать жар. Если бы не крайняя слабость, то я счёл бы себя исцелённым.

    – Пока отдохни, потом займёмся твоим лечением, – уверенным тоном заявила Мамбо. - Кстати, никакой Антильской лихорадки я не нахожу. Тебя терзают мертвецы, «подданные» Барона Субботы.

От этих слов в пропитанной влажной духотой каморке повеяло ледяным арктическим холодом.

    – Это всё чушь! Не верю! – проблеял я перепуганным ягнёнком.

    – А я вижу, что веришь! – спокойно отреагировала женщина. – Прости, что напугала, но больной должен знать истоки своего недуга! Вижу, ты сам не понимаешь, за что «неживые» так тебя ненавидят.

Гаитянка поднялась, и кивнув на прощание Санчесу, с достоинством удалилась. Последнее, что я увидел перед сном, крохотная ящерица на обшарпанном потолке. Малышка шевелила раздвоенным, как жало змеи хвостом и таинственно сверкала в полумраке невиданной чешуёй жемчужно-белого окраса.

Очнулся я в незнакомом месте. Похоже, меня переправили сюда сонного. Эта была очень просторная и абсолютно белая комната. Окон в комнате не наблюдалось, но всё было залито светом.  Мягкое сияние исходило от множества разновеликих, зажжённых в стеклянных лампадах свечей. Стены, потолок, даже матрас на котором я лежал, были укрыты тканью холодной снежной белизны. И только просторный бурнус, в который меня облачили, выглядел обычным, больничным, застирано-зеленоватым.

    – Ну, хотя бы здесь без белого пафоса! – облегчено вздохнул я. – Но когда же начнутся процедуры?

Словно отвечая на мой вопрос, с лёгким лиственным шелестом отворилась незамеченная мной дверь. Помещение начали заполнять по-праздничному одетые женщины, испанки, креолки, негритянки. Следом вошли мужчины. Впереди, богатырского сложения мулат. Здоровяк нёс на плече огромное, в человеческий рост, распятие. Он с трудом опустил его   в круглое основание по центру комнаты. На кресте светлого дерева, страдал, истекая святой рубиновой кровью, чернокожий Спаситель.

Слово взяла вышедшая к распятию гаитянка. Мамбо открыла небольшую, в бело-золотом переплёте, Библию Вульгата[3] и нараспев принялась читать латинские псалмы. Сидящая полукругом цветная толпа, волнообразно раскачивалась и вторила ей многоголосым эхом. Под действием этого гипнотического гула мои веки начали необоримо смыкаться.

     – Не стесняйся, можешь подремать, амиго! Ты же у нас больной, Куэнтиста! За тобой мертвяки гоняются! – проник в моё сознание родной, хрипловатый шёпот.

 В нос ударила знакомая смесь ядрёного табака и ромового перегара.

     – Санчес, абуэло! – тихонько обрадовался я появлению друга.

Старик как-то умудрился незаметно подобраться ко мне через толпу и теперь, скрестив ноги, сидел рядом. Судя по свежему амбре, он уже принял свою вечернюю порцию рома.  Между тем Мамбо покончила с псалмами и принялась проникновенно читать народу проповедь. Вещала преподобная красавица на церковном, слишком  сложном для меня испанском. Я вновь собрался подремать, но меня взбодрило громоподобное:

    –  Меа кульпа, меа максима кульпа![4]

Люди потянулись к выходу, комната постепенно пустела. Слабость и жар вновь начали одолевать меня. Разочарование было сильнее болезни. Совсем не такого «лечения» ожидал я от Мамбо. При первой встрече эта женщина показалась мне таинственной, могущественной волшебницей. В погрузившейся в полумрак комнате никого не осталось, один старый Санчес мирно посапывал у стены. Я вытянулся на матрасе и последовал его примеру.

От созерцания кошмаров меня избавил мощный, наполненный горечью травяной дух и шлёпанье босых ног по гладкому полу. С трудом оторвал я от подушки тяжёлую голову. Длинные тени плясали по пустым стенам, возле них горело несколько небольших свечей. Парили в воздухе развивающиеся тёмные волосы. Искрились юной свежестью чёрные и смуглые, пухленькие и стройные нагие девичьи тела, мелькали розовые ступни и ладошки негритянок. Девушки с яростной молодой радостью, наполняя воздух предгрозовым озоном, легко носились по комнате. У каждой в руках было по большому снопу пышной травы. Они равномерно разбрасывали её по полу. Юная, лет семнадцати, чернокожая девица  перехватила мой пристальный взгляд и прыснула детским смехом. Девчонка поспешила прикрыть травяным снопом острые, торчащие вперёд и вверх груди, а заодно покрытый редкими смоляными кудряшками лобок. Моё ослабленное тело, отозвалось на это видение странным, болезненным спазмом. Где-то в самом потаённом низу полыхнуло сладкой, жгучей болью.

Из дальнего угла комнаты послышался знакомый, с присвистом храп.

      – Хорошо, что старина Санчес не проснулся. Неловко показывать старику голых девчонок из моего бредового сна! – с абсолютной алогичностью умозаключил я.

Снадобье Мамбо оказалось чудесным. Оно с успехом заменило, мучавшие меня кошмары, на эротические сны. Вот и славно! Что может быть естественнее для изголодавшегося по женской ласке моряка, пусть даже и сухопутного…

В самом желанным и ярком, последнем за эту ночь видении, ко мне пришла Мамбо. Молча подошла она к моему скорбному одру и сбросила свой просторный бурнус. Нагое чёрное совершенство. Но нет, на левой ступне мизинец сросся с соседним пальцем. Особинка! Я страстно захотел поцеловать этот мизинец. Мамбо легла рядом. Ещё особинка!  Под левой маленькой грудью крохотное розовое клеймо, ящерка с раздвоенным хвостиком. Целую розовую ящерку:

    – Любимая!

Мои видения окончились так же внезапно, как и начались.

    – Я один! Где моя Мамбо? 

Комната безлюдна и одинока. Лишь вдоль стен стоят неразобранные, в полметра высотой, пышные снопы, да смолисто-горький дух исходит от усыпанного травой пола.

 Меня незаметно,  словно зазевавшегося путника, затянуло в новое, бездонное беспамятное забытьё, в покрытое серой ряской забвения болото.

«Там, там, та-та-там!» – Кажется, не прошло и минуты, как в моей голове опять начала пульсировать эта нудная, тошнотворная боль.

 Заботливые, горячие руки приподняли меня. Вспыхнув во рту, побежал по пищеводу знакомый остро-кусачий огонёк.

      – Приходи в себя, Сказочник! Нет времени на мечты, Куэнтиста! – услышал я голос Мамбо. –  Санчес! – позвала она старика. – Вставай, если хочешь спасти друга! Помоги ему подняться, он должен участвовать в деле.

Там-там, там-там-там! – наполняли комнату ритмичные синкопы. Боль и туман в голове почти рассеялись, но это гулкое «там-там» только усилилось. Я огляделся и нашёл источник этого дьявольского грохота. В дальнем углу комнаты восседал на полу всё тот же здоровяк мулат. Меломан самозабвенно упражнялся на длинном, угольно чёрном тамтаме. Ох и мерзкое  дело сотворил он со своим лицом.

 Калавер[5] - огромные глазницы и глумливый зубастый оскал!

Жилистый Санчес легко поднял меня на ноги. А снадобье Мамбо снова вернуло меня к жизни. Я стоял на ногах почти уверенно, лишь мерзкая дрожь в коленях не давала забыть о недуге. Комната, бывшая ещё утром благочестивым католическим приходом, изменилась до неузнаваемости. На стенах огромные куски материи лиловых и чёрных тонов. Деревянный пол усыпан, свежей, отдающей горечью травой. Зажжённые в лампадах свечи на своих местах, но вместо распятия с чёрным Иисусом возвышается в центре комнаты грубо сколоченный деревянный крест.

                                                                     ***

Там-то, там-то, там-то-там! – Мулат всё яростнее охаживает огромными ладонями смоляную, до предела натянутую кожу барабана.

Белоликий призрак в чёрной чалме и лиловом бурнусе вырастает прямо передо мной. От неожиданности колени мои подкашиваются. Спасибо старине Санчесу, он вовремя подхватывает мою слабосильную тушку.

    – Последний раз спрашиваю тебя, Сказочник! – злобно шипит привидение. – Назови причину? Почему тебя преследуют мёртвые?

Кто это? Мамбо? Смотрю на выбеленные ступни, проверяю. Так и есть, на левой ноге мизинец сросся с соседним пальцем. Ни за что не узнал бы в этом белесом монстре преподобную чернокожую красотку.

    – Я уже говорил, что не знаю! – с трудом взяв себя в руки, отвечаю я.

     – Как хочешь! – шипит Мамбо. – Туго тебе придётся! Ох, туго!

 Подобно гигантской лиловой птице, взмахивает она широкими полами бурнуса и большая часть свечей, укрытых стеклом лампад, гаснет.

Там-то, там-то, там-то, там! – В дальнем углу, на пару со своим чёрным барабаном, сходит с ума выбеленный насмерть мулат.

Бледное создание сбрасывает с себя бурнус и остаётся нагим, лишь чёрная чалма на голове, да пролившаяся у стройных ног тёмная материя. Узкое змеиное тело, высокая шея, маленькие груди, всё, словно высечено из белоснежного мрамора.

    – Хорошая работа. Настоящая греческая статуя. Хотя, оригинал мне больше по вкусу! – машинально отмечает моё спятившее сознание.

Эта женщина решила доконать меня окончательно. Она резко дёргает головой, и её высокая смоляная чалма летит в синий сумрак. То, что совсем недавно было тёмным ливнем её волос, вырывается на свободу. Уложенная на голове тугими кольцами, обесцвеченная до прозрачности коса, скользит по спине и замирает, коснувшись пола раздвоенными, словно змеиное жало, концами. Неожиданно, в полумраке, позади этого, сияющего белизной монстра, вырастают знакомые девичьи фигурки. Всё те же мулатки и негритянки, незабвенные персонажи моего полночного эротического бреда.

Девчонки теперь выглядят скромнее, на них травяные юбки. Они тоже отбелены, хотя и не так монументально, как Мамбо. Просто трудолюбивые подёнщицы с прохудившейся мукомольни.

Раскачиваясь, подёргиваясь во всё ускоряющемся темпе, танцуют они вокруг креста. Откровенные движения бёдер, пляска упругих грудей, сладострастные, похожие на крики чаек, стоны. Внезапно застыв на месте, девушки поднимают тонкие руки и принимаются по-змеиному извиваться. Из приоткрытых ртов исходит пронзительное зловещее  шипение. Эти шелестящие резкие звуки умудряются пробиваться сквозь гулкие синкопы барабана. В душном, травяном, цветочном полумраке висят они подобно невидимой паутине.

Беломраморная статуя Мамбо недвижна. Но приходит срок, и все остальные тоже замирают в этой дьявольской комнате. Застывают танцующие девушки, остаётся сидеть с поднятыми руками барабанщик-мулат. Я не исключение, моё тело, словно облитое жидким азотом, превращается в ледяную фигуру.

Гаитянка пошевелилась. Резкий поворот белого лица. Вправо, влево. Пугающий  резкий щелчок. Туловище остаётся неподвижным, но голова на длинной шее уже смотрит  назад, в направлении одинокого креста. Ко мне  ведьма обращена затылком. Обесцвеченная толстая коса извивается и подрагивает, словно змеиное жало дёргаются её раздвоенные концы.

Новый щелчок. Мраморное лицо на положенном месте.  На меня, неподвижного, в упор таращатся огромные, наполненные чёрной кровью глаза.

     – Да, уж! С позвоночником шутки плохи!

 Белая Мамбо резко приседает и, выставив пред собой руки, падает на пол. Мгновение и она распласталась на животе, сладострастно извивается на толстом слое, усыпающей  пол горькой травы. Гаитянка сбрасывает кожу, она лихорадочно трётся, прижимается к обнажившимся деревянным доскам. На выскобленной до желтизны, занозистой  древесине остаются окровавленные чёрно-белые лохмотья.

    – Чудесно! Как же хороша новорождённая, отливающая белым перламутром, чешуя!

    – Ящерица! Волшебная жемчужная ящерица!

 Мамбо стремительно перемещается по гладкому полу. Её длинные руки, стройные ноги, каким-то поразительным образом втянулись в тело. Теперь это короткие и разлапистые члены рептилии. Белесый раздвоенный хвост волочится по  разбросанной на полу траве. Это умный хвост, он живёт своей отдельной жизнью. Задумчиво извивается, местами нервно подрагивает.  Раздвоенные кончики, с крохотными шариками на конце, поднимаются.  Хвост исследует пространство телескопическими глазами улитки.

    – Поиск! Активный поиск!

Сверкающая снежным перламутром ящерка Мамбо мечется от человека к человеку. Девушки ей неинтересны. Она стремительно приближается к замершему в своём углу мулату. Перебирая передними лапками, забирается к нему на колени и поднимает голову, всё ещё человеческую голову без шеи. Длинным, розовым языком ящерка с головой Мамбо облизывает его уродливое, загримированное под череп лицо.

    – Какая досада! Не тот! Не тот!

Рептилия с гримасой разочарования спускается на пол. Выгибается на животе полумесяцем, на одном конце голова, на другом раздвоенное глазастое жало. Ящерица снова исследует пространство.

    – Есть! Кажется, нашла!

Оборотень, радостно перебирая лапками, скользит в мою сторону. Я обездвижен, но всё хорошо вижу и слышу, да и сердцебиение своё чувствую, оно как раз происходит где-то в районе пяток.

Но Мамбо следует мимо. Боковым зрением наблюдаю, как стремительно, цепляясь острыми коготками за одежду, она забирается на стоящего рядом со мной старика Санчеса. Ящерка самозабвенно лижет его лицо, большой пористый нос, грязноватые, в недельной щетине щёки.

    – Бедный, бедный абуэло!

Неожиданно рыбак стряхивает оцепенение, глумливо скалится и сиплым незнакомым голосом произносит:

    – Нашла меня, пёсья дочь? Ты всегда была умной сукой, чёртова католичка. Перекинься сейчас же в нормальную, как я люблю, голую бабу! Не хватало мне ещё с ящерицами, да жабами лясы точить.

Не успевает  Санчес закончить свой изысканный спич, как на месте рептилии материализуется из мрака, обнимающая его женщина.  Она, как прежде, прекрасна в своём человечьем обличье, царственной чёрной наготе.  Мамбо смущённо отстраняется от старика, отдаляется на несколько шагов, и становиться на одно колено. Приклоняя  голову, женщина смиренно произносит:

    – Приветствую тебя,  Барон Самеди, повелитель мёртвых, супруг добрейшей матушки…

    – Це, це, це! – неучтиво прерывает её Барон.

    – Санчес весьма изменился! М-да!

Вместо своего друга, вижу высохшую мумию, скелетообразного кадавра. У мертвеца обтянутый жёлтой кожей череп с чёрными провалами глазниц. Монстр  стягивает с гладкой, отливающей жёлтой костью макушки невесть откуда взявшийся, высокий чёрный цилиндр. Опасливо сквозь редкие, очень крупные, жёлто-чёрные зубы цедит:

    – Не называй имени, не буди старуху. На кой нам здесь моя жена? Не те обстоятельства, детка!

 Самеди плотоядно оглядывает изящную фигуру Мамбо и гнусно ухмыляется:

    – А не уединиться ли нам в безвременье? Что скажешь, сладкая шлюшка?

    – Я в твоей власти господин Суббота! – пряча глаза, одними губами шепчет гаитянка.

    – Ещё бы! – ухмыляется мерзкий старец, и, шагнув к женщине, с силой прижимает её к себе.

    – Соблаговоли, повелитель, выполнить мою смиренную просьбу! - не поднимая на чудовище глаз, произносит женщина.

    – Знаю, знаю! – злобно косясь на меня, сварливо ворчит Барон. – Ты хочешь просить за  своего чужестранца. Мне ли не знать, ведь я уже вторую неделю раз за разом влезаю в грубую шкуру Санчеса, в этого, провонявшего ромом и рыбой пьяницу. Тяжкая работа!

 Мамбо поднимает на Самеди сверкающие глаза и почти кричит ему в лицо:

    – Но ведь ясно, как день, повелитель! Это ошибка! Мертвые преследуют не того! Куэнтиста, не подлец, не убийца! Я это чувствую, господин! Посмотри на него! Ведь он, как ребёнок. Он… Он,  просто Сказочник! Помоги ему, повелитель мёртвых. В твоей власти, мой господин, заставить мертвецов забыть о нём. Пусть они оставят его в покое, пусть он живёт дальше и рассказывает людям свои светлые сказки. Мигель не ищет ни славы, ни шальных денег, он скромный человек, у него добрая сострадательная душа.

    – Довольно, женщина! – раздражённо прерывает её Барон Сегеди. – Ты говоришь, что твой Мигель скромный? Хорошо же достоинство для мужчины! Он что у тебя, мышь полевая? Тоже нашла скромника! Да он тщеславен, как тысяча чертей!

    – Впрочем, - смягчается  Барон.- Ты и мёртвого уговоришь, красотка – Сегеди гнусно хихикает и хлопает своей костяной рукой Мамбо ниже спины.

Прекрасное  лицо гаитянки из чёрного становится серым.

Монстр поворачивает свою адскую физиономию ко мне.

     – Этот? – словно презрительно сплюнув, спрашивает он. – Что за история? Сразу и не упомню. У меня таких миллионы, – откровенно врёт, издевается Сегеди. – Подойди покажи левую ладонь.

Я, на трясущихся от болезненной слабости ногах, повинуюсь.

    – А! Южный крест выше линии жизни! Теперь вспомнил! Чего же ты хотел, малый? Скольких мертвецов ты ограбил? Французов, англичан, испанцев, до японцев добрался!  Ещё немного и своих, русских не пожалеешь! Воруешь  истории, сказки, оставшиеся без присмотра, умыкаешь. Чужую посмертную славу пользуешь и хочешь, чтобы мертвецы твою душу не тревожили?  Це-це-це! Так не бывает! За всё надо платить!

 Я выполню твою просьбу,– обращаясь уже к Мамбо, продолжает Барон. – Сказочник будет жить. Но всему есть цена. Я возьму тебя в безвременье. Ты станешь одной из моих вечных любовниц. Согласна?

    – Да! –  решительно отвечает гаитянка.

Барон Суббота  бросает на меня полный самого глубокого презрения взгляд и с гадливой улыбочкой произносит:

    – А ты всё молчишь, красавчик? У тебя же любимую похищают! Ты хотя бы плюнул в меня, что ли! Ну, молчи, молчи! На что только не идут влюблённые бабы ради последних, не стоящих их мизинца слизняков.

 Вдвоём с Мамбо они исчезают, словно растворяются в воздухе.

     – О, моя голова! Моя бедная голова!

                                                                     ***

 

К реальности меня вернул голос Санчеса:

    – Миге! Очнись, Миге!

Я поднял голову от пропитанной  потом подушки. Впервые за последние недели я почувствовал голод, настоящий зверский аппетит. Малышка Эва принесла мне полную миску варёной рыбы. Я мгновенно умял её, не пощадил и краюхи хлеба.  А после, запил всё это холодным и кислым виноградным  вином.

    – Счастье жить!

Санчес, глядя на меня, не может нарадоваться.

    – Как же ты нас напугал! Сутки без сознания. Не говоришь, не слышишь, не видишь, не отвечаешь. Только стонешь и плачешь,– смахивая слезу, жалуется он.

    – А где Мамбо? – спрашиваю я старика. Эта женщина вытащила меня с того света. Хочу поблагодарить свою спасительницу. К тому же мне нужно расспросить её о многих важных вещах.

    – Мамбо? – изумлённо таращится на меня Санчес. – Откуда тебе известно имя моей давно умершей жены? И за что ты собрался благодарить покойницу?

Я страшно теряюсь.

    – Значит, всё было бредом, больным горячечным ведением! И Куэнтиста-Сказочник всё выдумал и сам же во всё поверил. Нет, и не было у него ни любви, ни любимой! Не на этом, не на том свете!

Мой блуждающий взгляд упирается во внучку Санчеса, падает на босые ножки малышки Эвы. Особинка! Мизинчик на левой ступне сросся с соседним пальцем.

   – Дай!

Хватаю малышку за руку. Ребёнок испуган, большие карие глаза на милом, цвета кофе с молоком личике, полны слёз. На левой ладошке, над линией жизни  крохотные, но чёткие и глубокие четыре точки.

     – Южный крест! Мой южный крест!

Тайный знак одного невезучего, заблудившегося между двумя мирами Куэнтисты-Сказочника.

 

 [1] Абуэло (исп.) - el abuelo – дед, дедушка.

[2] Барон Суббота (Самеди) -  Повелитель мёртвых, главный персонаж религии Вуду

[3] Библия Вульгата - Biblia Vulgata - «Общепринятая Библия» - последний по времени латинский перевод Священного Писания.

[4] «Меа кульпа, меа максима кульпа!» - Меа culpa, mea maxima culpa! (лат.) – Моя величайшая вина!    Формула покаяния и исповеди в религиозном обряде католиков с XI века.

[5] Калавер (исп.) - череп