Путятин Александр Юрьевич

 

В трех растяжках от рая

 

 

– …а тогда Тиль ему и отвечает: «Ваше величество, очень прошу, поцелуйте меня в те уста, которые не говорят по-фламандски!» и поворачивается к Филиппу задом.

         Наш с Михалычем дружный хохот прервал Федин рассказ о несостоявшейся казни Уленшпигеля. Вытирая рукавом гимнастёрки слезящиеся от смеха глаза, я поинтересовался для порядка:

– А по-каковски они у него разговаривают? Или, может, поют?

– Помню, в Гражданскую в нашей роте был мастер по этой части, – вынес резолюцию Михалыч, – так он такими устами «Боже царя храни» выводил. Опосля горохового супа. Душевно так выпёрдывал. И ведь практически не фальшивил, зараза!

Теперь ржали в голос уже все трое. Смех по предрассветному лесу разносился далеко. Вот только вряд ли его кто-то слышал. Одни мы здесь такие остались. Неупокоеные…

– Ну что? Вроде, развиднелось слегка? – с сомнением глянул на посветлевшее небо Михалыч. – Пошли, что ль? А? Штрафники Господа бога!

Мы с Федей привычно заняли позиции. Он метров на тридцать справа от тропинки, я слева. Видимость, конечно, не так чтобы, но уже вполне... И мы двинулись за неспешным Михалычем, внимательно обшаривая глазами утренний лес.

Сапоги сбивали росу с редких былинок. Рукава гимнастёрки быстро намокли от веток кустарника. Но холода я не чувствовал. И сырости тоже. Всё это осталось в прошлом. В том самом, где у меня были и родители, и кот Васька, и горячая кровь. А мёртвым этого не полагается. Им нужно прибыть в чистилище «на разбор грехов» и получить назначение вверх или вниз. Очень похоже на сортировку вышедших к своим окруженцев. Которые с оружием и организованно – на доукомплектование частей. Трусов и паникёров – в расход. Сомнительных – по настроению.

Михалыч под Курском погиб в 43-м. Так в их время сомнительных уже в штрафные батальоны[1] закатывали, где можно было кровью искупить вину перед Родиной. Вот он нас штрафниками и зовёт. А что? Похоже.

Только у нас чаши весов не в заградотряде, а в чистилище уравновесились. И отправили нас назад на землю. С тех пор так и бродим здесь: ни живые, ни мёртвые. Ждём, пока весы из равновесия выйдут.

Я побывал в этом самом чистилище семь лет назад. Сразу после короткого жаркого боя в сентябре 41-го у деревни Скворицы, гда наш изрядно потрёпанный батальон пытался остановить наступление двух полков рвущейся к Ленинграду 36-ой моторизованной дивизии немцев.

Вам интересно, наверное, чем я успел к двадцати годам насолить Господу? Да ещё и так сильно, чтобы уравновесить гибель в бою за Родину?.. Так это ещё в Белоруссии было. Тогда я на полдня из стрелковой роты в артиллерию попал. Случайно. Собственно, от роты своей я к тому времени один остался. Отступали мы сборным отрядом. Человек полтораста. Почти половина – раненые. И одно орудие с четырьмя снарядами. Их берегли до последнего. Ну, остановились на ночь в лесочке. А утром нас немцы миномётным огнём разбудили. Артиллеристов первыми же разрывами уложило. Двоих насмерть. Один раненый. А я до этого три дня им с пушкой помогал таскаться. Ну, узнал попутно кой-чего. Вот и пришлось за орудие встать. Артиллерист забинтованный командует, а я навожу. И вдруг замечаю, как на деревенской колокольне черный силуэт мелькает. Докладываю артиллеристу. А он мне:

– Наводчик это эсэсовский. Огонь миномётов корректирует, зараза. Жги по нему! Или нам всем – кранты.

Ну, навёл я орудие. Благо по горизонтали с моим опытом охоты не ошибёшься. С вертикалью труднее, всё-таки пушка – не дедова бердана, но по колокольне промазать сложно. Саданул бронебойным. Да маковку и сшиб. Вместе с этим, который в чёрном. Очень меня наш полковник тогда хвалил. «Сразу, – говорит, – видно, что сибиряк и охотник потомственный». А по-моему, просто повезло с наводкой. Ну, или наоборот. Это – как посмотреть?

Потом уже в чистилище выяснилось, что не корректировщик там был, а поп местный. К заутрене старух своих созывать полез, потому что звонарь немецкой пальбы испугался. Вот попу этому точно не повезло. Без покаяния к Господу отправился. Казалось бы, какие у священника грехи? И ведь надо же так, чтобы они с попадьёй как раз в ту самую ночь кое-что новое для себя в любви пробовали… Ну, сами понимаете, война… Неизвестно, что завтра будет… Детишек в доме четверо… Куда ж еще и пятого? В общем, от того греха садомского, да без покаяния, он прямиком в ад отправился. Ну а мне, значит, лишняя строчка в обвинительном перечне… 

 Михалыч – батальонный парторг. С его должностью святым нужно быть, чтобы мимо ада промахнуться. А вот за что к нам «в штрафники» Федю определили – я так и не понял. Он о себе мало рассказывает. Знаем только, что во время «Вяземского котла» погиб, на Московском направлении. Через месяц после меня. К нам с Михалычем он недавно прибился. Первые дни всё больше молчал. Сейчас хоть байки иногда травит.

 Вы спросите, какого хрена мы по лесам мотаемся… Ну, а что ещё делать? Ни жизни в нас не осталось, ни чувств, ни других каких ощущений. Одна смерть. Но ей-то мы ещё поделиться можем. Вот и делимся. Как найдём мину или снаряд неразорвавшийся, так и пытаемся с ними смертью своей поделиться. Это и нам развлечение, и живым доброе дело. Всё меньше народу от этой заразы погибнет да покалечится. Но запасы смерти у нас не безграничны. По мере того, как они заканчиваются, мы всё прозрачнее становимся и для посторонних предметов проницаемее. А начинается оно с конечностей. Наверное, от того что их сильнее взрывами треплет. Вот Михалыч уже мелкие веточки сквозь руки свои спокойно пропускает. Значит, скоро ему вверх или вниз отправляться. А если к тому времени равновесие не нарушится, он просто в воздухе растворится. Так уже с некоторыми было.

­– Отказ от чёткого выбора линии поведения неконструктивен, и в вашем случае равнозначен сознательному переходу в небытие, – объяснил мне на прощание этот феномен Владислав Казимирович Комаровский, по прозвищу Пузень, наш школьный учитель математики, занимавшийся в небесной канцелярии моей скромной персоной.

До Михалыча ту же байду, только на полуматерном пролетарском жаргоне донёс мастер Ижорского завода, обучавший деревенского паренька таинству борьбы со свёрлами, плашками и напильниками. Федю, по его словам, инструктировал первый ротный командир.

Но что-то заболтался я, а Михалыч тем временем вправо шагнул и в лес углубляться начал. А-а-а, вот оно что! Завал на тропинке. Сосна поперёк лежит. А из-под неё вроде проволока стальная проглядывает. К чему бы это?

Я подошёл поближе. И точно… Мина-растяжка. К пеньку граната привязана. От чеки поперёк тропинки ржавый тросик тянется. Я хлопнул в ладоши два раза.

– Ну и глаза у тебя, Серёжа! – Михалыч смотрел на мину, будто впервые встретил. – Сам рванёшь?

Да что я, изверг? Он же второй день не в себе. Всё ждёт, как судьба решится. Пусть взрывает. Авось для пропуска в рай хватит! А я поброжу пока, куда мне торопиться?

– Нет, – говорю, – давай ты. Нечасто такая «дура» попадает, что её без рук, без ног взорвать можно.

Михалыч ушёл в лес, подобрал толстую жердину, подсунул под проволоку и нажал снизу плечом. Послышался легкий щелчок. Все дружно рухнули на землю. Ничего плохого случиться с нами не могло. Но уж очень неприятно это, когда сквозь тебя стальные осколки пролетают. Вроде и не больно совсем, а всё одно на душе муторно.

Рвануло, как и положено, на счёт «четыре». Я отжался от спрессованной сапогами тропинки, уселся на чуть влажную от росы прошлогоднюю листву. Михалыч медленно поднимался ввысь. Успевшее взойти солнце подсвечивало сбоку его летящую фигуру.

– Ну вот, сбылась мечта моей Алевтины Петровны, – донёсся до нас постепенно слабеющий голос. – Прощайте, ребята. Авось ещё там свидимся. Серёжа, ты Федю не обижай, ладно?..

Михалыч просочился сквозь ветки берёзы и исчез из виду. А я смотрел на шевелящиеся от утреннего ветерка листья и не мог прийти в себя. Вот же сказанул старик! Совсем сбрендил напоследок. Нашёл, блин, дитятко беззащитное. Да от него впятером хрен отмашешься! Чтобы я этого слона не трогал? Он же на две головы выше. И плечищи… Не в каждую калитку втиснешь! Такого обидеть – оглобли не хватит. Кувалда нужна!.. Пуда на полтора весом. Где он, кстати?

Я пошарил взглядом по лесу. Федя всё ещё лежал на животе там, куда упал перед взрывом гранаты. Руки прижаты к лицу. Плечи вздрагивают. Плачет? Ну, ни фига себе! Это уже не штрафбат, а дурдом какой-то. Ладно, пойду вперёд. Пусть проревётся, раз приспичило. Потом догонит, если захочет.

Метров через триста я увидел, что влево уходит едва приметная старая тропка. Нет, никаких особых подозрений, озарений… Скорее, просто искал предлог для остановки. Мол, посоветоваться надо с напарником, перед тем как дальше голенищами шоркать. Но чем больше ждал, тем привлекательнее казалась мысль – двинуть по этой тропе вглубь леса. Во-первых, основная дорога, похоже, давно разминирована. Та растяжка уцелела потому, что под лежащей сосной не шарили. Тросик я даже сейчас с трудом заметил, а пока хвоя не осыпалась, его и с фонарём было не разглядеть. А во-вторых, по боковой тропке явно несколько лет никто не ходил. Там могли и мины после войны не снять. В общем, пошарить в той стороне стоило.

  Федя появился минут через двадцать. За это время я пробежался до первого завала и готов был делиться впечатлениями.

– Деревья, вроде как, в беспорядке. А всё одно засеку напоминает! Нет, они не спилены, из земли вывернуты… Но не бурелом, точно! Часть корней лопатой подрублена. Кто-то вручную под бурю сработал. Неспроста это… Как думаешь?

– Да, наверное, – согласился Федя. – Надо нам по этой тропке прогуляться. Очень уж всё оно подозрительно.

И мы тронулись в путь. Примерно через километр дорогу перегородил второй завал. Этот был уже явно рукотворным, без всякого намёка на стихию. Федя внимательно осмотрел сложенные крест-накрест деревья.

– Когда отпрыгну, ты тоже падай, – сказал он и решительно рванул на себя лежавшую сверху осину.

Мгновение спустя четыре взрыва слились в один.

– «Шпринг-мины», – пояснил поднимающийся с травы Федя. – Взрыватели комбинированные[2], поставлены на неизвлекаемость. Там что-то серьёзное впереди. Печёнкой чувствую.

Местность за вторым завалом начала подниматься. Сосны исчезли. Остался только молодой березнячок с небольшими островками такого же юного осинника. Трава в светлом молодом лесочке вымахала даже Феде по пояс, а мне и вовсе – по грудь. Это там, где не стоял сплошной стеной трёхметровый ольшаник. Кое-где среди новой поросли виднелись почерневшие на срезах пеньки. Мы с напарником переглянулись и двинулись по краю старого леса. Когда сделали полный круг, наши руки и ноги уже легко пропускали тонкие ветки. Ведь к тому времени на воздух взлетели ещё три завала и семь одиночных мин. 

 Затем мы направились внутрь молодого березняка и через четверть часа вышли к покрытому вековым лесом холму, расположенному в самом центре недавно пройденного круга. Брустверы густо поросли травой и кустарником, стенки окопов оплыли и местами обвалились, но без сомнений – холм по всему периметру был подготовлен к обороне. Ещё один сюрприз ждал нас внутри периметра. Мины. Целый склад немецких мин. Похоже, его не успели эвакуировать. Зелёные ящики лежали четырьмя ровными квадратами. Федя деловито прошёл почти к самому центру крестообразного коридора и стал аккуратно разгребать землю.

– Есть, – сказал он удовлетворённо, – в двух метрах от точки «це», как в инструкции! В остальных трёх проходах такие же должны быть…

– Какие это такие? – спросил я.

– Направленные заряды, крестом уложенные. Длинным хвостиком к центру. Ну, чтобы от любого из них штабели сдетонировали. Все четыре сразу. Вон, кстати, смотри, ещё один замыкатель из листвы выглядывает, прямо напротив… Наверняка, и на подходе десятка два-три противопехоток стоит. Только мы с тобой на почву уже почти не давим, вот и прошли спокойно. Я знаешь, что подумал… – он прервал разговор и поднял руку.

Издали донеслись детские крики. Мальчишки! Услыхали взрывы на завалах и решили посмотреть, что происходит.

– Вот же невезуха! – стукнул себя ладошкой по лбу Федя. – Рвём эту дрянь немедля!

– Чем? Вблизи ни одной коряги подходящей. Наши руки и ноги детонатор не утопят, – ответил я.

– А голова на что?

– Ну? Неужели не понял? Берёшь меня за ремень, переворачиваешь и бьёшь головой об детонатор. Должно сработать! Только ты уж со всей силы лупи, не деликатничай!

До меня наконец-то дошло. А что? Может получиться.

– А почему именно твоей?

– Инерционная масса у меня больше. Быстрее, давай!

Я ухватил Федю за пояс и перевернул. Да, весу в нём сейчас немного. Хотя, всяко больше, чем во мне. Что ж, посмотрим, так ли крепка его белобрысая черепушка... Удар, щелчок, взрыв… И мы взлетели к макушке высохшей берёзы, стоящей в середине крестообразного прохода. Судя по болтающимся внизу верёвкам с обрывками брезента, немцы крепили к ним тент, укрывающий ящики от дождя. На пару секунд мы зависли в воздухе, затем медленно поплыли вверх.

Неужели? Он нас простил!

Я глянул вниз и непроизвольно уцепился руками за ветки. Сквозь оседающее облако пыли с каждой секундой всё отчётливее проступал покосившийся штабель. Вскоре показались и остальные. То ли отсырела мина за мирные годы, то ли её заряд саботажники делали.

А голоса ребятишек меж тем слышались всё отчётливее. Рядом со мной за ветки пытался ухватиться Федя.

– Господи, – шептал он, – ты хорошо подумал? Мне ещё, наверное, рано отсюда уходить! Ну, опусти на землю… на полчаса всего. А потом, куда скажешь: хоть в рай, хоть в ад! Слышь, небесятина бесчувственная! Я к тебе вежливо обращаюсь…

 А что? Это он ловко сообразил! Вот только, что толку просить? О грехах своих напомнить нужно!

– Попадью вдовой оставил, детишки осиротели, – стал перечислять я всё то, что не вошло в обвинительное заключение. – В пионерах состоял, пока за курение не выгнали. Мимо церкви проходя, почти что ни разу не крестился. Да меня, чтоб ты знал, в комсомол чуть-чуть не приняли перед самым призывом…

Ветки скользили в исчезающих ладонях. Спускаться по ним не получалось. Чтобы просто удержаться на месте, приходилось всё быстрее перебирать руками. Меня неудержимо тянуло ввысь. Рядом пыхтел и корчился Федя. Ему тоже приходилось не сладко.

– Да что же это делается? – завопил вдруг он в отчаянии, – добром же просят, тормозни! У тебя там наверху что, память отшибло?! Забыл, что я почти пять лет служил власти сатанинской? В войне неправедной участвовал? Добровольно! Без принуждения! Ты это всё забыл?

«Да что он несёт, кретин несчастный! – промелькнуло у меня в голове. – Войну бы уж лучше не трогал! Она у нас самая что ни на есть справедливая, это мне и в чистилище сказали. Его ж сейчас ураганом вверх потащит…»

– Ну, твою же мать! – сменил пластинку мой сосед по сухостойной макушке. – Сколько можно in den Wolken schweben[3]? У мальчишек там жизнь an einem Harchen hangen[4]! Scheisse[5]! Arsch[6]! Что же теперь делать-то, Donnerwetter[7]?

А вот это я уже понял! Доннерветтер? Я-то думал, он по латыни с Господом пообщаться решил, на родном его языке[8], так сказать!

– Ах ты, немчура поганая! – заорал я на этого гада. – Форму нашу одел[9], человеком прикидывается… Да я тебя щас…

Рванулся, а руки-то заняты! И выпустить из них ветки… ну, никак… Тут же улетишь и… ага, привет ребятишки! Вечная вам память! Но я извернулся и ногой по голени ему попытался засандалить. Да уж больно злой был, видно… Промахнулся. Чтоб оно всё!.. Впервые в жизни промазал. В ствол берёзы угодил со всей своей сибирской дури.

Хрустнуло там что-то под моей ногой, и стала макушка в сторону клониться.

– Молодец, Серёга! – кричит этот, как его там на самом деле зовут…

И хрясь в то же место обеими ногами. Макушка совсем отломилась и полетела к земле. Как парашютик, толстым концом вниз.

– Выравнивай! – орёт эта вражина. – В детонатор целься! Ты же снайпер у нас! Ну-у!

– Так не дёргай резко! – отвечаю. – Придерживай слегка! Не боись! Второй раз не промажу!

И я попал! Теперь рвануло так, что мы оба взмыли вверх праздничными ракетами. Похоже, все четыре штабеля сдетонировали одновременно. Пылища поднялась… Мальчишки с перепугу на землю попадали. Я так и обмер, не ранило ли кого. Но нет, быстро вскочили и припустили прочь от места взрыва. А ещё я успел заметить, что справа километрах в десяти грузовик на дороге тормознул. Из него высыпало человек пятнадцать в серых шинелях, и все они двинулись в нашу сторону. Значит, уцелевшие мины тоже скоро обезвредят. Вот и чудненько!

Затем я вписался в облако и некоторое время летел в окружении прохладного шевелящегося пара. Потом снова было чистое небо. И здесь я опять увидел его.

– Как там тебя? Фридрих? Фредерик?

– Фёдор я. Фёдор фон Левински. Первый батальон 800-го полка «Бранденбург». Погиб вместе с девятой ротой третьего батальона своего полка в октябре 41-го на плотине Истринского водохранилища.

– А чего не со своими? Почему к нам прибился?

– Долгая история, – пожал он плечами. – Меня свои застрелили. Так что, вроде как получается, я на этой стороне погибший.

Движение вверх затормозилось и нас потащило в разные стороны.

– Очевидно, по конфессиям рай разделён, – предположил Федя, – или по нациям. Чтобы мы там ту же чехарду не затеяли… Ну давай, Сергей! Не поминай лихом! Михалычу привет от меня, если встретишь.

Хотел я вначале матерком ответить. А потом вспомнил, как он за сухие ветки цеплялся, чтобы мальчишек наших от смерти уберечь. И не смог. Вместо этого я набрал в лёгкие побольше воздуха и завопил в сторону удаляющегося силуэта:

– И тебе успеха в немецком раю-ю-ю! Федя-я-я!

 

[1]              В штрафные батальоны отправляли комсостав и политработников, рядовым в аналогичной ситуации грозила штрафрота.

[2]              Скорее всего, это были штатные взрыватели для мин S.Mi.35 - натяжно-обрывные Zu.ZZ.35, срабатывающие как от натяжения, так и от разрыва тросика.

[3]              Витать в облаках

[4]              Висит на волоске

[5]              Дерьмо

[6]              Задница

[7]              Чёрт возьми

[8]              родным языком Иисуса Христа был арамейский, но Сергею это неизвестно

[9]              автор знает, что «надел», но сибиряки обычно говорят именно так